Бывший муж. Есть ли второй шанс? - Мэри Кац

Он может командовать ротой солдат, не раздумывая войти в горящее здание, но дети его всегда пугали. Да и практики у него не могло быть, если только за эти годы после развода ими не обзавелся. Так что я рассчитывала на то, что через десять минут Алиска его в буквальном смысле уделает, и он отвяжется. Так же быстро сбежит, как и раньше убегал от проблем.

— Полегче, — шипит, когда я накладываю мазь против ожогов.

Да, согласна, что делаю это слишком резко. Еще и надавливаю на рану, не сильно, но особо не стараюсь.

— Целый майор, а потерпеть не можешь.

— Подполковник, — бросает гордо в лицо. Ах, грудь колесом выпячивает.

— Что так мелко? До генерал-майора не дотянул?

— Место было занято, — скалится в ответ.

Я накладываю пластырь, может быть, чуть сильнее, чем нужно. Он шипит, но терпит. Хоть что-то.

— Ну что, подполковник, — я отхожу, скрестив руки на груди. — Объясни мне, как так вышло, что ты научил нашу трехлетнюю дочь ругаться матом за какие-то полтора часа?

— Это было не обучение, — он смотрит на меня с таким видом, будто я обвиняю его в госизмене. — Это был несчастный случай.

— Случай? — я приподнимаю бровь. — Как и с огнетушителем? Как с пирогом?

— У тебя пунктик на несчастные случаи? — он трогает повязку, морщится.

— У меня пунктик на то, что ты их создаешь, — парирую я. — Каждый раз. И каждый раз я разгребаю.

Алиса сидит на диване, сжимает в руках зайца и смотрит на нас с интересом. Я знаю этот взгляд — она впитывает каждое слово.

— Алиса, иди поиграй в своей комнате, — говорю я. — Мы с дядей поговорим.

— А дядя лугаться будет?

— Нет, — обещаю я. — Дядя будет вести себя хорошо.

Она неохотно сползает с дивана и медленно идет в комнату. Я жду, пока закроется дверь, потом поворачиваюсь к Демиду.

— Ты понимаешь, что теперь она будет это слово повторять? Где угодно. Когда угодно. В садике, в магазине, на детской площадке.

— Я объясню, что это плохое слово, — говорит он, как будто это всё объясняет.

— Объяснишь, — я смеюсь. — Демид, ты сейчас объяснял ей что-то про башни? Она тебя слушала?

— Она заявила, что я строю криво, — признаёт он.

— Вот именно. Ты ей не указ. Она слушает меня. И то выборочно. А ты для неё — посторонний дядя, который пришел неизвестно зачем. Ты думаешь, она будет тебя слушаться?

Он молчит. Мне кажется, я вижу, как в его голове что-то щелкает. Какие-то шестеренки поворачиваются.

— Тогда скажи ты, — произносит он. — Объясни ей. Что это слово нельзя говорить. Она тебя послушает.

— Ах, то есть ты натворил дел, а я разгребать должна? — я складываю руки на груди.

— Я не натворил дел, — он сжимает челюсть. — Я сделал всё, чтобы она не пострадала. Я убрал ее от горячей плиты.

— И обжегся, — напоминаю я.

Мы смотрим друг на друга. Тишина звенит. Он совсем не изменился. Слышит только себя.

— Ладно, — говорю я. — Я поговорю с ней. Но ты должен кое-что усвоить, подполковник.

— Что именно?

— Дети — это не спецоперация. С ними нельзя действовать по шаблону. С ними нужно быть мягче. Терпеливее. И не ругаться матом, когда они рядом.

— Я больше не буду, — серьезно кивает он.

— Ты уже так говорил. Про аллергию. Я до сих пор чихаю.

— Я запомню.

— Ты запомнишь, — я вздыхаю. — Демид, ты уже шесть лет должен был это запомнить. Но ты до сих пор приходишь с цветами, от которых у меня глаза слезятся. Ты строишь башни, которые падают. Ты обжигаешься, пытаясь сделать молоко. Ты… учишь трехлетнего ребенка материться, — голос у меня повышается, но я стараюсь держать себя в руках. — Это не смешно. Это не мило. Это безответственно. Если ты хочешь быть частью ее жизни — научись думать головой, а не порывами.

Он молчит. Смотрит на меня. В его глазах — не злость. Обида? Я не знаю.

— Ты права, — наконец произносит он.

— Что? — я не верю своим ушам.

— Ты права. Я не умею. Не умею с детьми. Не умею с тобой. Не умею быть там, где нет четких инструкций и плана. Я умею только штурмовать, брать, защищать. А здесь… здесь другое.

Он замолкает. Я — тоже.

— Здесь тоже штурмуют, — тихо отвечаю ему. — Только медленно. И с запасным планом. И с правом на отступление. И с пониманием, что ты можешь проиграть. Но будешь пробовать снова. Пока не получится.

— У меня не получается, — он смотрит на свою забинтованную руку.

— У тебя получится, — говорю я. — Если не будешь сдаваться.

Он поднимает глаза на меня.

— Ты веришь в меня?

— Я верю в то, что ты упрямый. А упрямство иногда важнее умения.

Он усмехается. Я — тоже.

Он сканирует меня взглядом, задерживаясь на губах. Пульс начинает учащаться, когда он делает шаг ближе. Я скрещиваю руки на груди, отхожу назад.

— Не подходи, — предупреждаю я.

— Боишься? — он приподнимает бровь.

— Тебя? — фыркаю. — Ты свою руку обжег, а не меня. Я вообще неуязвима.

— Давно бы так, — усмехается он. — Раньше ты огнетушителем орудовала. А теперь просто языком.

— А тебе лишь бы повоевать, — парирую я. — Ты и с трехлетним ребенком не справился, а со мной собрался?

— С тобой я справлялся, — его голос становится ниже, опаснее. — Ты забыла?

— Это было больше шести лет назад, — я поджимаю губы. — Сейчас я другая.

— А я нет, — он снова шаг. Я — назад. Моя спина упирается в стену.

— Демид, не надо, — говорю я, но голос звучит неуверенно.

— Чего не надо? — он наклоняется, упирается ладонями в стену по обе стороны от меня. — Не надо вспоминать, как ты меня ждала? Как просила остаться? Как…

— Заткнись! — выдыхаю я.

— Заставь, — шепчет он, глядя мне в глаза.

— Ты… ты невыносим, — я толкаю его в грудь, но он даже не