Дикая карта - Элси Сильвер

Он делает паузу на несколько мгновений, а затем продолжает.

— А потом в один прекрасный день я повзрослел и понял, что хочу семью. Она этого не хотела. Мы пытались что-то сделать. Несколько лет я думал, что смогу смириться с этим. Думал, может, она передумает. Но… — Он пожимает плечами, отводит взгляд и смотрит куда-то вдаль. — Обида всё равно росла. А я действительно хотел семью. Мы зашли в тупик, и никто из нас не был счастлив. Поэтому я ушёл и построил это место в качестве терапии, думая, что, может быть, однажды я встречу кого-то нового и у меня всё получится.

Я с шумом выдохнула через губы. Это... много. Какое разочарование. Но тут он наносит мне смертельный удар.

— Самое забавное, что я столкнулся с ней, когда уходил с вечеринки в честь дня рождения Триппа много месяцев назад. Я ждал в аэропорту, надеясь успеть на рейс, и вдруг — бац! — она там. Снова замужем. С малышом. И очень, очень беременна. Так что теперь я знаю, что она не то чтобы не хотела семью. Она просто не хотела семью со мной. И всё, что я сделал, — это годами зализывал раны, мечтая о том, чего у меня никогда не будет. Я слишком боюсь даже пытаться.

Боль в его голосе пронзает меня, как копьё. Мне больно за него.

Я страдаю за него.

— Ты можешь. Ты должен. То есть попытайся. Ты — лакомый кусочек. Кто-нибудь с радостью тебя подцепит. — Я стараюсь говорить нейтральным тоном и сохранять невозмутимое выражение лица, но в моём голосе слышится отчаяние. Как будто я слишком сильно хочу, чтобы он мне поверил.

Он смеётся — сухо, язвительно. Его челюсть напрягается, но он не отвечает сразу. В конце концов он переводит взгляд на меня и впивается в меня своими тёмными глазами.

— Оказывается, не так-то просто найти человека, с которым у тебя действительно есть что-то общее.

У меня перехватывает горло и пересыхает во рту, потому что я умею читать между строк. Слышу горечь в его голосе. Улавливаю то, что он просто не может заставить себя сказать. Ситуация, о которой никто из нас не знает, как заговорить.

Мы связаны. Между нами вспыхнула искра. Та, которую ты не можешь подавить. Та, которая подкрадывается незаметно, когда ты меньше всего этого ожидаешь. И хуже всего то, что мы оба это знаем.

Кто знает, куда она могла подеваться? Она могла быть где угодно, но я всё равно чувствую, что упустила эту возможность.

Остро чувствую.

Триппу не обязательно быть здесь, чтобы его присутствие ощущалось между нами. Мы оба знаем, что он здесь, но не говорим об этом.

Я поворачиваюсь и встаю перед ним.

— Я рассталась с ним на вечеринке в честь его дня рождения. Прямо там и тогда. Если бы я знала…

Баш замирает, когда я замолкаю. Кажется, он даже перестаёт дышать.

— Ты оставил меня в той ванной и…

— Гвен, пожалуйста, не надо.

Но я не слушаю.

— Как он говорил о тебе? Как он говорил обо мне? Я сразу же пошла к нему и поставила точку.

— Гвен…

— Я ушла, — говорю я, не останавливаясь. Я хочу, чтобы он знал. Нет, мне нужно, чтобы он знал. — Я не так уж сильно отстала от тебя. Я думала, что смогу тебя догнать. Я пыталась найти тебя...

Он садится и поворачивается ко мне лицом. На его лице читается боль и ярость.

— Гвен. Остановись.

— Той ночью между нами что-то произошло...

— Хватит! — Его резкий голос разносится в ночном воздухе, и я замираю, наблюдая, как он в отчаянии проводит дрожащей ладонью по лицу. — Я не могу с тобой об этом говорить. Не могу.

Широко раскрыв глаза, я просто моргаю в ответ. Он выглядит одновременно страдающим и отчаявшимся. Но его голос не оставляет места для споров. Это не разговор. Это требование. Умоляющий прекратить даже думать о нас.

У меня першит в горле, когда реальность нашей ситуации обрушивается на меня внезапной волной. Она сбивает меня с ног. Резкий укус холодной воды лишает меня тепла, топит мой неиссякаемый оптимизм.

— Ты что, не понимаешь? — умоляет он, упираясь локтями в колени и протягивая ко мне руки, словно умоляя меня понять. — У Триппа могут быть явные недостатки в характере — не буду с тобой спорить, — но он мой сын. И я этого хотел. Может, не так. Но, возможно, это моя единственная возможность хоть немного приблизиться к этому. Мой отец был куском дерьма. Ушёл, не сказав ни слова, и больше не вернулся. Я всегда хотел... Не знаю... исправить эту несправедливость. Когда-нибудь стать лучше. Доказать себе, что, хоть у меня и половина его ДНК, я не он. Вот почему... вот почему ты здесь ради Клайда. По профессиональным причинам и ни по каким другим.

Он тяжело дышит, пронзая меня обжигающим взглядом, от которого я обычно смущаюсь. Сегодня мне просто больно.

— Гвен. Я не могу всё испортить. Я не могу переступить эту черту, как бы мне этого ни хотелось.

Его рассуждения обрушиваются на меня как гром среди ясного неба. Такое ощущение, что весь этот разговор вёл к этому самому моменту. Как будто Вселенная — это адвокат, представляющий дело в суде, который медленно расставляет ловушки, и я угодила прямо в одну из них.

Моё дыхание становится прерывистым, и я сжимаю губы, чтобы ничего не сказать. Потому что что тут скажешь? И я не уверена, что мой голос не дрогнет, если я заговорю. Я обнимаю себя руками, чувствуя, что мне нужно прикрыться, хотя я полностью одета.

Он подается вперед, к моему лицу, и я клянусь, что он вот-вот встанет. Но он резко останавливается и сжимает подлокотники кресла, словно сдерживая себя.

Он больше ничего не предпринимает, и я разочарована больше, чем имею на это право. У меня щиплет в глазах, когда я пытаюсь встать. Бремя ответственности за то, чтобы вести себя зрело в этой ситуации, кажется невыносимо тяжёлым, но я всё равно поднимаюсь на ноги.

Затем я грустно улыбаюсь Башу и шепчу: «Прости», после чего поворачиваюсь и иду обратно в свою комнату.

И он не останавливает меня. Не произносит ни слова.

Внутри меня пробуждается знакомое чувство. То самое, когда я мешаю или недостаточно хороша — когда я в тягость. Я знаю, что это неправда. Я знаю, что он имел в виду не это.

Но я