Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

А я была бы убийцей.

Не проклятия. Не тени. Не Морганы, которая триста лет ждала своего освобождения.

Я.

Азалия де Файервид, графиня Бейвуд, женщина, которая поклялась не быть жертвой.

Стала бы палачом.

Я обхватила лицо руками и заплакала.

Тихо, чтобы не разбудить его. Чтобы не услышали слуги за дверью. Чтобы никто не знал, какая я на самом деле.

Глупая, злая, испуганная девочка, которая решила, что убийство — это единственный способ выжить.

—

Я не знаю, когда пришла Элли.

Она стояла у двери с подносом в руках — горячий бульон, свежий хлеб, пузырёк с лекарством.

— Ваша милость, — позвала она тихо. — Вам нужно поесть. И графу тоже.

Я подняла голову.

Моё лицо было мокрым от слёз. Я не вытирала их.

— Оставь поднос, Элли, — сказала я. — Я сама позабочусь о нём.

Она колебалась.

— Ваша милость, вы не обязана…

— Я его жена, — перебила я. — Обязана.

Она поставила поднос на тумбочку — туда, где ещё минуту назад стояла кружка с вином, а теперь лежали осколки. Быстро собрала их — ловкими, привычными движениями — и вышла, оставив меня одну с больным мужем и своей совестью.

Я взяла кружку с бульоном.

— Николас, — позвала я. — Проснись. Тебе нужно поесть.

Он не отвечал.

Я приподняла его голову — тяжёлую, горячую, как камень на солнце — и поднесла кружку к губам.

— Пей, — сказала я.

Он сделал глоток. Потом другой. Потом открыл глаза.

В его взгляде было что-то мутное, невидящее, как будто он смотрел на меня сквозь толщу воды.

— Азалия, — сказал он. — Ты здесь.

— Я здесь, — ответила я.

— Не уходи.

— Не уйду.

Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, с ровным тяжёлым дыханием.

Я сидела рядом, держала его за руку и думала.

О том, как легко было убить.

И как трудно — не убить.

День сменился вечером. Вечер — ночью.

Я не уходила.

Слуги приносили еду, воду, лекарства. Я кормила Николаса с ложки, когда он приходил в себя, поила отварами, утирала пот со лба.

Проклятие не отступало — я видела это по тому, как менялся цвет его кожи, как тяжелело дыхание, как появлялись новые седые пряди на висках, прямо на глазах.

— Он умирает, — сказала я вслух, когда Элли пришла сменить простыни.

Девушка побледнела.

— Не говорите так, ваша милость.

— Я вижу, — сказала я. — Проклятие съедает его. Если любовь не спасёт его — он умрёт. Скоро.

— Но вы же… — Элли запнулась. — Вы же можете полюбить его?

Я посмотрела на неё.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я пытаюсь.

Элли опустила глаза.

— Он хороший, ваша милость. Я знаю, вы думаете иначе. Но он хороший. Он никогда не поднимал руку на слуг. Никогда не кричал. Никогда не требовал невозможного. Он просто… несчастный человек. Который хочет жить.

— И любить, — добавила я.

— И любить, — кивнула она.

Мы помолчали.

— Я останусь с ним сегодня, — сказала я. — Ты можешь идти.

Элли поклонилась и вышла.

Я осталась одна — с Николасом, с проклятием и с вопросом, который не давал мне покоя.

Смогу ли я полюбить его?

Я не знала.

Но я знала, что больше не хочу его убивать.

Это было начало.

Ночью он бредил.

Николас метался на кровати, срывал одеяло, звал кого-то — то мать, то отца, то Элеонору, то Изабель. Иногда — меня.

— Азалия, — шептал он. — Азалия, не уходи. Прости. Прости меня.

— За что? — спросила я.

Он не ответил. Он был в бреду, в горячке, в той пограничной полосе между явью и сном, где проклятие имело над ним полную власть. Я сидела рядом, держала его за руку, вытирала пот со лба.

В какой-то момент он открыл глаза.

Настоящие, ясные, синие — не мутные, не больные. Посмотрел на меня.

— Ты здесь, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

— Я здесь, — ответила я.

— Ты не ушла.

— Я обещала не уходить.

Он улыбнулся.

Слабой, болезненной улыбкой, от которой у меня сжалось сердце.

— Я назвал тебя цветком, — сказал он. — Во сне. Я помню.

— Помнишь?

— Всё, — кивнул он. — Каждое слово.

— И то, как я пыталась напоить тебя вином?

— И это.

Я опустила глаза.

— Ты знаешь, что я хотела…

— Знаю, — перебил он. — Но ты не сделала.

— Я передумала.

— Почему?

Я подняла на него глаза.

— Потому что ты назвал меня цветком. И потому что я не хочу быть убийцей.

Он молчал.

Долго.

Так долго, что я услышала, как ветер за окном меняет направление, как дождь начинает стучать по стёклам, как волки — далеко, в черноте леса — начинают свою ночную песню.

— Спасибо, — сказал он наконец.

— За что?

— За то, что не убила.

— Я ещё могу передумать, — сказала я. — Ты ещё не выздоровел.

— Не выздоровею, — ответил он. — Проклятие неизлечимо. Без любви — неизлечимо.

— А с любовью?

— С любовью — может быть. Я не знаю. Никто не знает. Никто из Бейвудов не пробовал любить по-настоящему.

— А ты пробовал?

— Пробую, — сказал он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Он сжал мою руку.

Его пальцы были горячими — не лихорадочно, а именно горячими, живыми.

— Даже когда ты пытаешься меня убить, — добавил он. — Даже тогда.

Я не знала, что ответить.

Поэтому я не ответила ничего.

Сидела рядом, держала его за руку, слушала дождь и волков, и шаги слуг в коридоре, и своё собственное сердце, которое билось так громко, что, казалось, его слышит весь замок.

Он любил меня.

Он действительно любил меня.

Не за красоту — я была не настолько красива. Не за магию — моя магия была слабой и почти бесполезной. Не за богатство — Бейвуды были богаче Файервидов. Не за выгоду — какая выгода в женщине, которая может умереть в любую минуту?

Он любил меня просто так.

Потому что я была — я.

Азалия.

Цветок.

Я не заслуживала этой любви. Никто не заслуживает любви просто так, без причины. Но он дарил её, не требуя ничего взамен.

Даже когда я хотела его убить.

— Ты странный, Николас, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Ты тоже.

— Я не странная. Я нормальная.

— Нормальные не сидят у постели больного мужа, которого пытались отравить час назад, — сказал он. — Нормальные уходят. Или добивают.

— Я не нормальная, — признала я.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Поэтому и люблю.

К утру ему стало лучше.

Не намного. Но лихорадка спала. Дыхание стало глубже, ровнее. Кожа — с серой на бледно-розовую, почти живую.

Я сидела в кресле