Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен
Там было столько окон.
Цветной телевизор, привинченный высоко на стене, беззвучно показывает танки, солдат в джунглях Азии и этого ублюдка Никсона.
Электрическая белизна вспышки — и почти сразу за ней по небу раскатывается гром, заставляя дрожать сталь и бетон госпитального скелета, окна и старую Мину, которой безопасно и тепло под одеялом.
Старая Мина.
Она смотрит в оба, чтобы не подпустить к себе сон и воспоминания о других грозах.
И Люси за окном.
Она снова думает о том, чтобы вызвать сестру, этого бледного ангела, приносящего таблетки, дарующего милосердие, тьму и небытие, пространство без снов между периодами болезненного бытия. О, если бы дорогой доктор Джек с его жалким морфием, его хлоралгидратом и настойкой опия мог увидеть чудеса, придуманные человеком, чтобы призвать отсутствие чувств, ровный покой разума, тела и души. И тогда она тянется к кнопке звонка и руке Джонатана, чтобы тот вызвал Сьюарда. Всё, что угодно, лишь бы не сны и поскрёбывание по окну.
В этот раз она не станет смотреть; взгляд устремлён на безопасные вечерние новости и зуммер в комнате молчит. В этот раз она дождётся звука мягких прорезиненных подошв, она дождётся, пока откроется дверь и войдёт Андреа или Ньюфилд — или чья сегодня очередь приносить забвение в маленьком бумажном стаканчике.
Но спустя минуту, а потом полторы ответа нет, и Мина поворачивает голову, поддаваясь медленно, по-черепашьи, градус за градусом, и смотрит на стекающий по тёмному стеклу дождь, на беспокойные тени сирени.
Июнь 1904
Выжившие из Общества Света стояли на каменных обломках у основания крепости на реке Арге и смотрели сквозь увитые виноградом железные прутья на пустые, безжизненные переплёты окон. Крепость мало изменилась, только обрамление сменилось со снега, льда и голого серого камня на зелёный налёт карпатского лета.
Поездка была идеей Джонатана, его манией, невзирая на возражения её, Артура и — когда стало понятно, как дорого обойдётся ей путешествие — Ван Хельсинга. Джек Сьюард, чьё настроение сильно ухудшилось с момента, когда их пароход пришвартовался в Варне, отказался заходить на территорию крепости и стоял в одиночестве за воротами. Мина молча смотрела на испятнанные мхом зубцы стен, сжимая — может быть, чересчур сильно — руку маленького Квинси.
На востоке, за горами собиралась гроза. Далёкими выстрелами пушки гремел гром, а тёплый воздух пах дождём, озоном и тяжёлыми багряными цветками, свисавшими с вьющихся растений. Мина закрыла глаза и прислушалась — или попыталась прислушаться, как тогда, в тот ноябрьский день годы назад. Рядом заёрзал Квинси, непоседливый шестилетний ребёнок. Бульканье и плеск вздувшейся реки, стремительно и незримо нёсшейся внизу, хриплые крики птиц, которых она не узнавала. Но ничего больше.
И спор Ван Хельсинга с Джонатаном.
— …теперь, Джонатан, теперь ты доволен?
— Заткнись. Просто заткнись, чёрт тебя подери.
К чему ты прислушиваешься, Мина?
Лорд Годалминг разжёг свою трубку; какая-то турецкая смесь: экзотические пряности и зеленовато-жёлтый дым. Он вмешался в спор, сказал что-то о приближающейся грозе, о возвращении.
Что ты ожидаешь услышать?
Ей отвечают гром, который теперь звучит ближе, и внезапный холодный порыв ветра, предваряющий грозу.
Его здесь нет, Мина. Его здесь нет.
В горах прокричал — только один раз, от боли, страха или ярости — дикий зверь, несущийся вниз по склону, по прогалинам между деревьями. И Мина открыла глаза, моргнула, ожидая повторного крика, но наверху протрещал, как сырое дерево, гром, и упали первые капли дождя, холодные, тяжёлые. Профессор взял её за руку и повёл прочь, бормоча что-то себе под нос по-голландски. Джонатан не двинулся, глядя пустым взглядом на крепость. Лорд Годалминг беспомощно остался стоять рядом с ним.
Её слёзы растворились в падающем дожде — и никто их не увидел.
Ноябрь 1919
Убегая от кричаще-яркой победы, Мина вернулась в Уитби — не прошло и двух недель после прекращения войны. Унылое возвращение на родину оставшихся в живых, инвалидов и покрытых флагами ящиков.
Квинси она с собой не взяла, оставив его разбираться с делами отца. После того как грузовик от железнодорожной станции довёз её до гостиницы, вещи Мины отнесли в комнату, которой она ещё не видела. Она не хотела жить в доме Вестенра на Полумесяце, хотя он являлся частью имущества Годалминга, оставшегося ей после смерти Артура Холмвуда.
Она заказала в крошечной обеденной зале маленькой гостиницы чай и пила его, сидя в эркере у окна. Оттуда она могла видеть, что происходит на другой стороне долины, смотреть поверх красных крыш и белёных стен сваи порта и море. Вода угрюмо посверкивала под низким небом. Мина поёжилась, плотнее запахнула куртку и отпила эрл-грей с лимоном, налитый в треснутую фарфоровую чашку, покрытую тёмной, как небо, глазурью. А если оглянуться назад, к Восточной Скале, можно было увидеть разрушенное аббатство, приходскую церковь и старое кладбище.
Мина снова наполнила чашку из не сочетавшегося с ней чайника и помешала коричневую, торфяного оттенка жидкость, глядя на то, как кусочки лимонной мякоти кружатся в маленьком водовороте.
Она пойдёт на кладбище позже. Может быть, завтра.
И снова по Мине, насквозь по позвоночнику, прокатилось осознание ситуации, холодная ослепительная ясность её положения. Она почувствовала себя куском галечника, который полирует вода в ручье. Теперь они все мертвы, а она не пришла ни на одни похороны. Первым стал Артур; с его смерти прошло уже четыре года. А следом в заливе Сувла сгинул Джек Сьюард. Известие о