Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен

— Прошу тебя, Люси, не оставляй меня здесь.

…и скажи мне, что ты хотя бы любила…

И овцы развернулись, задирая головы на коротких шеях, и Мина увидела, что у них маленькие красные крысиные глаза. А потом пугало завыло.

Руки Люси прохладным шёлком легли на пылающие плечи Мины.

— Останься, не уходи пока…

И пальцы Люси, подобные безволосым паучьим лапкам, пробежали по щекам Мины, обхватили её челюсть. Прижали к её зубам что-то сухое и ломкое, хрустящее как бумага.

За окном овцы распадались под ударами шторма, разделялись на пожелтевшее руно и пронизанные жилками жира куски баранины. Между камней мостовой разливалась тёмно-красная река. Скалящиеся черепа, блестящие белые рёбра — а пугало развернуло и разбило на части бурей. Пальцы Люси протолкнули в рот Мины головку чеснока, потом ещё одну.

И она почувствовала у горла холод стали.

Мы любили тебя, Мина, любили тебя так же сильно, как кровь, и ночь, и даже как

Мина Харкер проснулась в пустоте между молнией и ударом грома.

До самого рассвета, когда гроза съёжилась до мелкого дождика и отдалённого эха, Мина в одиночестве сидела на краю кровати, не в силах подавить дрожь, ощущая на языке жёлчь и вернувшийся из глубин памяти вкус чеснока.

* * *

Январь 1922

Мина поднесла к губам профессора ложку; от куриного супа в холодном воздухе поднимались извивы пара. Абрахам ван Хельсинг, восьмидесяти семи лет, уже скорее мёртвый, чем живой, попытался выпить немного жидкого, жёлтого, как моча, бульона. Он неуклюже отпил, и суп вылился из его рта, стекая струйкой по подбородку в бороду. Мина вытерла его губы покрытой пятнами салфеткой, лежавшей у неё на коленях.

Он опустил веки с седыми ресницами, и Мина отложила миску. Снаружи снова шёл снег, и ветер по-волчьи выл в углах старого дома. Мина поёжилась и попыталась вместо этого слушать тёплое потрескивание камина и затруднённое дыхание профессора. Ван Хельсинг тут же снова закашлялся, и Мина помогла ему сесть, придерживая носовой платок.

— Сегодня ночью, мадам Мина, сегодня ночью… — он улыбнулся изнурённой улыбкой, и слова обрушились новым приступом мокрого чахоточного кашля. Когда он прошёл, Мина осторожно опустила профессора обратно на подушки, заметив ещё немного кровавых пятен на безнадёжно испорченном платке.

«Да, — подумала она. — Возможно».

В другой раз она попробовала бы заверить его, что он доживёт до весны, увидит свои проклятые тюльпаны, а потом — до следующей весны, но теперь Мина только отвела с его лба пропитанные потом пряди волос и снова закутала костлявые плечи в поеденное молью одеяло.

Она перебралась в Амстердам за неделю до Рождества, потому что в Англии её больше ничто не удерживало. Квинси забрала эпидемия гриппа, разразившаяся после войны. Теперь остались только Мина и этот сумасшедший старый ублюдок. А достаточно скоро останется только Мина.

— Хотите, я немножко почитаю, профессор? — они добрались почти до середины «Золотой стрелы» мистера Конрада. Она потянулась к книге — заметив, что поставила на неё миску с супом, — но сухая и горячая рука ван Хельсинга мягко обхватила её запястье.

— Мадам Мина.

Он отпустил её, разжал пергаментные пальцы, и Мина заметила что-то новое в его глазах, за катарактой и стеклянным лихорадочным блеском.

Он тяжело втянул воздух и резким толчком вытолкнул его обратно.

— Мне страшно, — скользнул сквозь ткань ночи, между нитями, заржавленный шёпот.

— Вам нужно отдохнуть, профессор, — ответила Мина, не желая ничего слушать.

— Каким же я был обманщиком, мадам Мина.

Ты хотя бы любила когда-нибудь?

— Это моя рука её унесла, это было сделано моей рукой.

— Прошу вас, профессор. Позвольте мне позвать священника. Я не могу…

Вспышка в его глазах — что-то дикое и горькое, нотка порочной шутки — заставила её отвернуться, истончив, оборвав её решимость.

— Ах, — вздохнул профессор. — Да, — он издал придушенный звук, который походил на смех. — Итак, я признаю свою вину. Итак, я стираю кровь с моих рук той другой кровью?

Ветер бился в окно и грохотал ставнями, пытаясь найти путь внутрь. И на миг в пустоте остались только тиканье каминных часов, ветер и прерывистое дыхание ван Хельсинга — и ничего больше. Потом он сказал:

— Мадам Мина, пожалуйста, я хочу пить.

Мина потянулась к кувшину и стакану со сколотым краем.

— Простите меня, милая Мина…

На стакане оказались пятна, и она резко протёрла его своей синей юбкой.

— …если бы ей выбирать… — он снова кашлянул, один раз — шершавый, сломанный звук, — и Мина ещё более яростно провела тканью по стакану.

Абрахам ван Хельсинг тихо вздохнул и она осталась одна.

Закончив, Мина осторожно вернула стакан на столик к кувшину, недочитанной книге и холодному супу. Повернувшись к кровати, она поймала краем глаза своё отражение в высоком зеркале, стоявшем на другом конце комнаты. Женщина, глядевшая из него в ответ, легко могла сойти за тридцатилетнюю. Выдавали её только пустые, бездонные глаза.

Май 1930

Когда на узкую rue de l’Odéon опустились сумерки, Мина Мюррей, отпивая шардоне из бокала, просматривала забитые полки «Шекспира и Компании»[2]. Вскоре должны были начаться чтения — какие-то отрывки из нового романа Колетт. Мина отсутствующе провела пальцами по корешкам собраний сочинений Хемингуэя, Гленвея Вескотта и Д. Х. Лоренса, по вытисненным на переплётах золотым или малиновым названиям и именам авторов. Кто-то, кого она едва помнила по кафе, вечеринке или какому-то другому вечеру чтения, прошёл близко, прошептав приветствие. Мина улыбнулась в ответ и вернулась к книгам.

А потом мадемуазель Бич попросила всех рассесться: между полками и сундуками были поставлены несколько кресел с прямыми спинками. Мина нашла себе место недалеко от двери и смотрела, как неторопливо, обмениваясь тихими репликами, смеясь над неслышными шутками, занимают кресла остальные. Большую часть собравшихся она знала в лицо, нескольких — по именам и случайным разговорам, одного или двоих — только по чужим словам. Месье Паунд и Джойс, а также