Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Будь осторожен!

— Осторожность — моё второе имя. Кстати. Можно назвать девочку Осторожность. Или мальчика…

— Саша, уходи!!!

— Из собственного дома выгоняют. Ужас.

Поскольку ко мне явился аж целый Килька, я не пожалел времени и оделся в служебное. Не в халате же встречать этакого гостя. К таким гостям следует являться во всеоружии, чтоб даже не думали, будто меня можно застать врасплох.

Последним штрихом я пробежался расчёской по волосам и решительно шагнул за порог спальни.

Килька ждал на улице. Разумеется. Переступить порог дома он не мог, слава Акакию Прощелыгину.

Я вышел на крыльцо, и нервно шагающий взад-вперёд фамильяр в зелёной ушанке и с чемоданом сразу же подскочил ко мне.

— Александр Николаевич! Прежде чем мы начнём, два важнейших момента. Первый: я здесь тайно от моего хозяина, и я бы очень не хотел, чтобы он знал, потому умоляю вас о молчании. И второй. Прошу, не подумайте, будто я пытаюсь проявить неуважение, этого нет и в помине.

— Как интересно… Значит, я должен молчать и думать строго таким образом, каким вы мне сказали. Ладно, допустим, я поверил, что всё это для национального блага.

— Национальное благо здесь совершенно ни при чём, речь о моём благе!

— Вот теперь верю безоговорочно. Приступайте.

Фамильяр поставил на крыльцо чемодан. Я сделал шаг назад. Тяжело брякнув загадочным содержимым, чемодан шлёпнулся плашмя. Килька сноровисто отщелкнул застёжки и поднял крышку.

— Это что?

— Это — золотые слитки. Полный чемодан золотых слитков, Александр Николаевич.

— Вижу, не слепой. Речь о контексте. О символизме. Что символизирует этот чемодан?

— Мою любовь к Диль.

— Вот оно как… Теперь мне нужно ещё больше контекста.

— Я объясню. Александр Николаевич, видите, в чём дело. Мой хозяин не успокоится, пока не одолеет вас. А он не одолеет! Тогда, с этими голыми студентками, он очень сильно подорвал здоровье. Ему диету предписали, а он её не соблюдает. Пить запретили, а он каждое утро шампанское… желудок в ужасном состоянии, да и прочие органы.

— Включая мозг.

— Включая мозг! Я знаю Эмиля Германовича с детства — с его детства, разумеется, — и таким одержимым я его не видел никогда. Он на полном серьёзе готов умереть, лишь бы расправиться с вами.

— Плакать не буду.

— А я буду!

— Ну, вам положено…

— Жизнь до обидного коротка! Я только сейчас понял, что такое эта самая жизнь. Но если мой хозяин сейчас угробит себя, я уйду вместе с ним.

— Так, частично понял. А чемодан?..

— Это мой подарок вам. Я ничего не требую взамен, просто возьмите. И, если сочтёте возможным, внемлите моей просьбе: переезжайте в другой город. Только не в столицу, это его уничтожит. Мало ли хороших городов в Российской Империи! Вам-то какая разница? Вы везде устроитесь наилучшим образом. С вашей славой, с вашими деньгами и вашими умениями, с чемоданом золота. Прошу вас, умоляю: уезжайте! Позвольте ему думать, что он победил. Вы ведь добрый человек, Александр Николаевич, в вас нет жестокости. Вы любите людей…

— Человека.

— Что?

— Человека. Не людей. Знаете, Кирилл Умоляевич, вот если бы не эта последняя фраза, я бы вам даже поверил.

Килька криво улыбнулся:

— Он особенно настаивал, чтобы эта фраза прозвучала…

— Увы, твой хозяин необучаемый.

— Да, я знаю.

— И эта попытка была уже откровенно жалкой.

— Невозможно спорить с очевидным заявлением.

— Так ему и передайте.

— Буду вынужден, от меня потребуется полный отчёт о нашем с вами диалоге.

— Чемодан заберите.

Килька колебался. Вообще, конечно, он не был обязан выполнять моих приказов. Но логика разговора уже не оставляла большого пространства для маневров. Килька, однако, его нашёл.

— Хочу, чтобы вы знали, Александр Николаевич, что, хоть и говорил я по приказу хозяина, но все эти слова — чистая правда. Я действительно испытываю определённые чувства… И был бы счастлив, если бы у меня была возможность… Но, боюсь, её не будет.

— Прекрасно понимаю. В хорошей манипуляции ложь — это всегда лишь крохотная щепотка приправы, тогда как основой блюда выступает правда. Чемодан заберите.

— Вы можете оставить…

— Заберите, пожалуйста, ваше золото. Могу вам, если хотите, алмазов дать.

— Мне они ни к чему.

— Ну, может, господину Зиновьеву сгодятся. Вдруг у него просто деньги кончились, и он поэтому уехать не может, а чтобы не позориться, выдумал себе эту войну со мной. Кто знает…

— Я прекрасно знаю состояние счетов хозяина.

— Ну, тогда я за него спокоен. Желаю спокойной ночи и вам.

Домой я вернулся озадаченным дальше некуда. Что всё это такое было?.. Ну, допустим, подослать Кильку с дезинформацией — это вполне в стиле и духе Зиновьева, но с ТАКОЙ дезинформацией! Он ведь, по сути, пришёл мне на жалость давить. Умолять меня сдаться, отступить.

Насколько я разбирался в Зиновьевых мира сего, подобное поведение могло свидетельствовать лишь об одном: мужику правда хреново. Настолько, что уже буквально вот-вот. И в результате этого «вот-вот» ему уже не стыдно, вопросы чести отошли на десятый план.

Какой-то грустный, психологически тяжёлый поворот… Не верю. Копаем дальше?

Я начал копать, поднимаясь по лестнице. Зиновьев в порядке, насколько это для него возможно, и план этот он придумал с холодной головой и сухими ладошками. Предположим, никак против него эту информацию я не использую. Он не письмо прислал, а вестника, и даже реши я продать эту сногсшибательную сенсацию (Зиновьев молит противника о поблажке!), выльется это всего лишь в судебное разбирательство по делу о клевете. Которое я проиграю с вероятностью в девяносто девять процентов. Может, на это и расчёт? Такое судилище меня похоронит.

Звучит уже правдоподобнее, чем лежащий на смертном одре Зиновьев. Он уже не в первый раз демонстрирует пренебрежительное отношение к моим интеллектуальным способностям. Ну… Ну, допустим, так оно и есть. Ладно, всё равно больше ничего в голову не приходит.

— Саша, чего он хотел?

— Да всё как всегда. Чтобы мы уехали из города куда подальше.

— Как он неоригинален…

— Чемодан золота приволок.

— Фи, это уже пошлость!

— Вот и мне тоже не понравилось. Не взял, побрезговал. Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее.

Однако вышло несколько иначе. Танька засопела быстро, как она это умела, а я погружался в сон медленно, как в густой кисель. И вдруг распахнул глаза. Сердце припустило во всю прыть.

Подорвавшись с кровати, я выскочил в коридор, оттуда — в детскую, чтобы не беспокоить супругу. Свет зажигать не стал, очень уж меня озадачивали эти голубая и розовая половинки. Открыл окно, высунулся наружу насколько мог, чтобы только не вывалиться. И позвал:

— Диль!

Передо мной