Система пожирает мир - Дима Гуль

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Рябов поправил ремень. — Мы уходим. Вы остаётесь. Вода есть, бак на путях, я проверял. Еды у нас нет, только вот. — Он достал из-за пазухи свёрток в серой бумаге, точно такой же, какой когда-то дал Кирилл, и протянул Вере. — Два пайка. Больше не могу.

— Рябов, — сказал Артём.

— Да?

— Если увидите Нику. Девушку с блокнотом. Она на блокпосту.

— Я не знаю такую.

— Скажите, что я помню. Что я записываю.

Рябов посмотрел на него долго.

— Скажу, — сказал он. — Если увижу.

Он повернулся. Подал знак, и четверо в зелёных повязках, шатаясь, поднялись и пошли за ним к лестнице. Один оглянулся. Это был тот самый парень, которого Артём брал за горло. Он смотрел с таким выражением, как смотрят на дикое животное: настороженно, жалея, не веря. Потом отвернулся.

Лестница загудела под тяжёлыми шагами. Потом стихла. Где-то высоко, глухо, лязгнула решётка.

На платформе остались трое.

[До завершения первой стадии: —]

Строка в углу зрения мигнула и растворилась. Артём не сразу понял, что отсчёта больше нет. Пять дней, шесть дней, двадцать четыре часа, три часа, семь минут: всё это время цифры висели в углу его зрения, как соседские часы в чужой квартире. Теперь там было пусто.

Он сидел на лавке, подтянув колени. Вера лежала рядом, на куртках, свернувшись комком, и спала. Тимур тоже спал, сидя, запрокинув голову, и серая половина лица в свете фонаря казалась вырезанной из камня. Артём слушал их дыхание. Оно было ровное. Живое.

Когда окно появилось, он не удивился.

Оно пришло не в углу зрения, не как все остальные, а прямо перед глазами, большое, ровное, чёрное, во всю ширину. Буквы горели белым.

Он прочитал их один раз. Потом ещё. Каждую строку, каждое слово, как читают результаты анализа.

Восемнадцать и четыре. Он подумал о Максиме, который ушёл вверх. О Борисе. О Маше без матери. О Лёше на складе. О Нике на блокпосту. О Кирилле на воротах. О женщине на остановке с серой рукой. О тех, кого не посчитали.

Аномалия.

Слово стояло в самом центре, и от него не хотелось отводить взгляд, как не хочется отводить взгляд от своего лица в зеркале, когда оно вдруг перестало быть похожим.

Протокол наблюдения.

Он поднял голову.

Раньше он видел только то, что тянулось к другим: тонкую жёлтую нить интереса над Лосевым, над Никой, лёгкую, едва заметную. Он знал: это взгляд, которым Наблюдатели смотрят на мир, и эти взгляды идут куда-то вверх, к чему-то, чего он не видел и не хотел видеть. Над Лосевым она была. Над Никой. Над людьми Тарасова.

Над Верой её не было. Над Тимуром не было. Над Рябовым, над спящими на лавках, над мёртвыми у края платформы, над теми, кто ушёл наверх.

Над ним она была.

Тонкая, золотая, ровная, она поднималась от его макушки прямо к потолку, сквозь бетон, сквозь землю, куда-то вверх, в небо, в то, что скрывалось над серыми облаками. Она не дрожала. Не сматывалась. Она держала его, как удочка держит рыбу.

Он следил за ней очень долго.

И понял, что она не была ни любопытством, ни интересом. Это был взгляд. Один. Внимательный, терпеливый, холодный, и он принадлежал не людям, не монстрам, не Наблюдателям, а тому, кто стоял над ними всеми и составлял списки.

Система следила не за всеми.

Она следила за ним. Отдельно.