Система пожирает мир - Дима Гуль

Он шагнул вперёд.

— Артём!

Не оглядывайся.

Он не оглянулся.

В тоннеле осталось, наверное, двадцать. Они пятились. Он шёл за ними по рельсам, через упавших, через нити, которые вились вокруг него, как водоросли, и каждая касалась кожи ласково, на ходу, без нажима. Он не останавливался. Он брал на ходу, касаясь ладонью теплого, мёртвого, и шёл дальше. Окна перестали мигать. Они слились в один беспрерывный тихий свет.

Он увидел последнюю нить и потянулся к ней, и вдруг подумал: Зачем?

Мысль пришла откуда-то издалека, тонкая, как стук. Он остановился на секунду. Зачем он идёт в тоннель? Кто в тоннеле? Тем, кто остался на платформе, он нужен там.

Пусть уйдут.

Это была не его мысль. Он понял это потом, когда оглядывался назад. Но тогда она показалась правильной.

Красное исчезло.

Он стоял в тёмном тоннеле, по щиколотку в чёрной воде, и вокруг него лежало то, что осталось: десятки тел. Тяжёлый запах воска и железа. Нити, поднимающиеся густым дымным облаком. Тишина.

Устойчивость: 62 %.

Он повернулся и пошёл назад.

Платформа была пуста и тиха. Тела лежали рядами у края, длинные, серые, неподвижные. Вдали, у лестницы, стояли люди. Он их видел. Не глазами. Теплом.

Тёплые. Слабые. Живые.

Их было немного. Он различал каждого. Невысокий плотный человек с автоматом и седыми висками, пахнущий потом, порохом и страхом, спокойным, взрослым, сдерживаемым. Трое помоложе, один с кровью на лице. Один лежал на полу, и от него пахло лихорадкой. Тот, что молчал и дрожал, прижавшись к стене.

Две фигуры в стороне. Женщина, рядом с ней что-то серое.

Он остановился.

Что-то в нём шевельнулось. Тонкое, слабое, как свет, который замечаешь краем глаза. Вера. Имя пришло медленно, тяжело, как груз из глубины. Он повторил его про себя и не почувствовал ничего: слово лежало в голове пустое, чужое, ничего не значащее.

Тёплая. Очень тёплая.

— Артём.

Голос был мужской, хриплый. Рябов. Он стоял в десяти шагах, выставив автомат, и ствол смотрел ему в грудь.

— Артём. Остановитесь. Пожалуйста.

Он не ответил. Он смотрел на Рябова и видел: страх. Густой, ровный, синий, с красной каёмкой, как у человека, который держит себя в руках, потому что нет другого выхода. Страх этот пах хорошо. Он пах так, как пахнет еда.

— Командир, — сказал кто-то сзади. — Командир, он не… Он не слышит.

— Вижу, Петя.

— Стрелять?

— Подожди.

Он сделал шаг.

Рябов не отступил. Палец у него лежал на спуске, и Артём слышал, как напряглась мышца, как капля пота сползла по шее, как сердце ударило сильнее. Он знал, что тот выстрелит. Знал, когда. Знал, куда. Знал, что успеет уйти.

Не сейчас. Подожди.

Терпение говорило внутри ровным, спокойным, взрослым голосом, и он слушал его. Он слушал так, как слушают родного человека: не потому что хочешь, а потому что привык.

Рябов дёрнулся первым.

Не выстрелил. Просто сделал шаг назад, один, быстрый, невольный, как отступает человек, которому вдруг стало страшно. И Артём в ту же секунду понял, что у него теперь есть то, что он ждал: слабость. Мгновение, когда добыча уязвима.

Он бросился.

Не на Рябова. Рябов выстрелил, пули прошли там, где его уже не было. Он перелетел через два шага, через лавку, через упавший автомат, и схватил того, кто стоял слева: молодого парня, лет двадцати, того самого, что дрожал, прижимаясь к стене. Взял за горло.

Парень не закричал. Он пискнул, как маленькая собака, и повис, цепляясь пальцами за руку.

Тёплое. В руке тёплое, живое, бьющееся. Пульс стучал под пальцами, быстрый, частый, как у птицы. Страх шёл от него густой и сладкий, и Артём чувствовал, как тот льётся в него через ладонь, и как внутри что-то раскрывается, огромное, голодное, довольное.

Хорошо.

— Артём! — Это был крик. Женский, срывающийся, совсем рядом. — Артём! Сейчас! Слышишь? Сейчас!

Он слышал. Слово пролетело мимо.

Оно было слишком маленьким. В голове у него стоял гул, тихий, ровный, как море, и слово тонуло в нём, не оставляя следа. Он не помнил, что оно значит. Не помнил, зачем его кричат.

— Сейчас! Сейчас, Артём! Я здесь! Ты слышишь меня?

Тёплая. Кричит. Боится.

— Артём, прошу тебя!

Он сжал пальцы.

Парень захрипел.

И тогда, совсем близко, на левом боку, у самого пола, по металлу ударило.

Тук.

Коротко. Резко. Тяжело, как камнем по рельсу.

Тук. Тук.

Пауза.

Тук. Тук. Тук.

Он замер.

Звук прошёл не через уши, а через кости, через пальцы, через воздух, и лёг в него ровно, как ключ ложится в замок. Он знал этот ритм. Он слышал его пять дней. Он слышал его в каждой темноте, в каждой тишине, за каждой стеной. Три удара, пауза, три.

Аня.

Слово пришло не из памяти, не из мыслей. Из тела. Из той части, которая была старше всех сущностей, всех чужих инстинктов, всех паттернов. Из комнаты на двоих, из детской кровати, из шкафа, в котором жило что-то страшное, и из девочки пяти лет, которая стучала по спинке: «Ты тут?»

Я тут.

Он разжал пальцы.

Парень упал, ударился спиной о лавку, закашлялся, судорожно хватая воздух. Артём стоял над ним, и руки у него дрожали так, что он не мог их остановить.

Он повернул голову.

В трёх шагах от него, на коленях, на мраморе, у рельса, сидел Тимур. Левой рукой, серой, плотной, гладкой, как камень, он держал стальной рельс на краю платформы, и бил по нему кулаком: размеренно, чётко, с равными паузами. Три удара. Пауза. Три.

Лицо у него было мокрое. Глаза были серые, совсем: ни карего, ни белого, только плотное, спокойное серое, как у статуи. Но он смотрел на Артёма, прямо, и взгляд у него был свой.

— Раз, два, три, — сказал Тимур. Голос был хриплый. — Я держу тебя. Держу. Вернись.

Артём упал на колени.

Не от слабости. От того, что внутри что-то ушло. Огромное, тёплое, жадное: как отлив, оставляющий на берегу всё то, что оно принесло. Остался он. Маленький, замёрзший, чужой, с руками, которые не слушались.

— Артём, — сказала Вера.

Она была рядом. Она стояла на коленях, и лицо у неё было мокрое, и в руках у неё было золотое: слабое, дрожащее, идущее от ладоней. Она положила их ему на