Система пожирает мир - Дима Гуль

— Я здесь, — сказала она. — Всё. Ты вернулся.

— Я…

— Молчи.

— Я чуть не…

— Молчи, — сказала Вера. — Потом. Сейчас молчи.

Он закрыл глаза.

Рябов стоял в стороне. Он не опускал автомат. Он смотрел на Артёма, и лицо у него было каменное. Но палец с курка он снял.

Он очнулся от холода.

Платформа была тихой. Лежал он на спине, на каких-то куртках, под потолком, с которого мерно капало. Рядом сидела Вера, и золотое всё ещё слабо мерцало под её ладонями. Лицо у неё было серое, с запавшими глазами, но руки не дрожали.

— Сколько? — спросил он.

— Час. Чуть больше. — Она не убрала ладони. — Тише. Пульс двадцать шесть. Лежи.

— Двадцать шесть.

— Вчера было тридцать один. Позавчера сорок восемь. — Она помолчала. — Ты понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Я тоже. — Она наконец убрала руки. — Если станет ещё ниже, я перестану его находить. Поэтому лежи.

Он повернул голову.

Платформа была чистой, неожиданно чистой: тела уже убрали, к самому краю, и лежали они ровными рядами, как дрова. Нитей над ними не было. Только запах: воск, железо, порох. Лавки были сдвинуты. На одной сидели трое в зелёных повязках, молча, обхватив головы. Ещё один лежал у стены. Рябов стоял у шахты, спиной к ним, и смотрел вверх.

— Сколько осталось? — спросил Артём.

— У него? Пятеро. Из девяти. — Вера опустила глаза. — Четверо погибли. Миша и ещё трое, когда прорвались первые ряды, ещё до тебя. Не ты.

— Я чуть не убил парня.

— Не убил.

— Но чуть.

— Не убил, — повторила Вера. — Живой. Отдыхает. Сказал, что у него горло болит, и что он… — Она неожиданно усмехнулась, и усмешка вышла очень усталая. — Что он тебя не помнит. Ни одной секунды. Только Тимура, который стучал.

Артём закрыл глаза.

— Тимур.

— Тут.

Он сидел на лавке в трёх шагах, с вытянутой ногой, и в свете фонаря было хорошо видно. Серое остановилось. Оно лежало у него на челюсти ровной линией, как граница: слева от неё стояла кожа гладкая, плотная, чуть блестящая, как камень, справа обычная, человеческая, слегка небритая. Левая рука, плечо, бок, нога. Вся левая половина. Правая сторона осталась прежней.

И глаза у него были карие. Оба.

— Не пугайся, — сказал Тимур. — Я такой не всегда был, но привыкаю.

— Это… — Артём сел, преодолев головокружение. — Ты как?

— Хорошо. Странно. — Тимур пошевелил левой рукой. Пальцы согнулись с тихим хрустом, как камешки в кулаке. — Я чувствую её. Теперь. Не так, как раньше, а по-другому: тяжёлая, холодная. Но своя. — Он улыбнулся. — Мне не страшно, и я не знаю, плохо это или хорошо. Но я себя помню. Это главное.

— Как?

— Не знаю. Счёт помог. И то, что ты рядом был. Не знаю. — Тимур пожал одним плечом. — А ещё у меня появилось окно. Хочешь, прочитаю?

— Читай.

Он посмотрел куда-то перед собой и заговорил медленно, как читают по слогам:

— «Первичный отбор: пройден. Адаптация: принята. Класс: Страж, ранг ноль. Особенность: каменная кожа, левая сторона, устойчивость к урону. Побочный эффект: снижение чувствительности, эмоциональная приглушённость». — Он замолчал. — Вот. А у тебя что?

Артём открыл окно статуса.

И в самом низу, там, где у Тимура горело «Первичный отбор: пройден», у него светилась строка из прочерков.

Он не прочитал вслух. Просто закрыл окно.

— Что там? — спросила Вера.

— Тридцать восемь, — сказал он. — Устойчивость. Ниже порога.

— Что это значит?

— Не знаю.

Она не стала настаивать.

Рябов отошёл от шахты и подошёл к ним. Он двигался медленно, как человек, у которого в теле осталась одна усталость. Автомат у него висел на ремне. Лицо было серое, но спокойное.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал он. — Все остальные слышат, поэтому говорю при них.

— Говорите.

— Я видел, что вы сделали. — Он смотрел Артёму в глаза. — Тарасов будет знать, потому что я ему скажу. Нет, не потому что хочу. Я двадцать три года служил по уставу и не умею врать начальству. Но это одна часть. А другая…

Он замолчал.

— У меня тут пятеро, — сказал он. — Они живы. Живы потому, что вы вышли вперёд. Вы пошли туда, где они не могли, и взяли на себя то, что нам было не удержать. Я не знаю, что с вами случилось потом. Но я видел и то, что вас остановили. Не я, не оружие. Вот он. — Он кивнул на Тимура.

— Спасибо, — сказал Тимур.

— Не за что. — Рябов сжал губы. — Я не могу вас оставить. Приказ. Но я могу сделать так, что приказ не исполнится сегодня. Станция закрыта, шахта одна. Мы поднимемся и закроем решётку сверху. Ключ у меня. Спускаться сюда никто не будет, пока я не доложу. Доложу к вечеру. Не раньше. До вечера вы можете быть здесь.

— А потом? — спросила Вера.

— Потом мне придётся сказать, где вы. — Он вздохнул. — Или не придётся. Тарасов, говорят, сегодня не в себе.

— То есть?

— Не знаю. Мне сказали. — Рябов посмотрел на потолок. — Я не знаю, что сейчас вообще происходит. Нас учили, что на то и штаб, чтобы знать. Сегодня штаб не знает.

— Ваши люди? — спросил Артём. — Те, что наверху? Что с остальными, кто пришёл сюда из «Парковой»?

— Приняты, — сказал Рябов. — Сорок, как есть. Борис и его дочь, женщина с ребёнком, девочка Маша с… — Он запнулся. — Без матери. Ваш Максим при них. Он расписался за каждого. Сказал, что вы остались в тоннеле и что больше его не спрашивать.

— Спасибо.

— Это он сказал. Не я. — Рябов посмотрел на крестовину, лежащую у ног Артёма. — Ещё. Парень в очках, Ковров. Из третьего склада. Вы его спрашивали?

Артём не пошевелился.

— Он переписал страницу журнала, — сказал Рябов. — Хорошо переписал, аккуратно. Но на проверке заметили. Ему вынесли выговор и снизили паёк на неделю. Больше ничего. Он живой, на складе, считает мешки. — Он вдруг чуть заметно усмехнулся. — Я его не трогал.

— А Кирилл?

— Тот, что с крыши? Он доложил в шесть утра, как положено. Его перевели на воротную смену. Тоже живой.

Артём выдохнул. Он не сразу понял, что дышал не так, как раньше: чуть глубже, ровнее, чем всё это время. Как человек, у которого с плеч