С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

планирую поставить не аварийную, а индивидуальную: аварийная не даст мне все необходимое и под мои задачи не подходит. А тебе нужна сейчас. — Я посмотрел на неё и вдруг понял, что ответить можно проще. — Эл, а ты осознаёшь, что мы настолько плотно связаны, что нам либо вместе выживать, либо вместе погибать?

Она мгновенно залилась краской. Я заметил это и только через пару секунд понял, как прозвучала моя фраза: она, похоже, истолковала её совсем не так, как я собирался.

— Да… — тихонько пискнула она.

Я решил не развивать тему и достал коммуникатор.

— Тогда смотри.

Я мысленно приказал Сенсею, корпус едва заметно дрогнул, линии сошлись, внешние панели перестроились, и через несколько секунд на моей ладони лежал наручный эскин. Аэлинэ подалась вперёд.

— Что это?

— В наследство от одного знакомого аграфа мне достались нейроком и эскин. Устройство имеет свойство хамелеона.

Я снова дал команду, и корпус вернулся к виду обычного коммуникатора второго поколения. Аэлинэ долго смотрела на устройство, потом на меня.

— Так вот откуда твои странности…

— Возможно. В нём находится искин. Я зову его Сенсей и мы часто общаемся по мыслеречи.

— Так вот почему ты замираешь, — сказала она тихо. — Ты разговариваешь с ним.

— Бывает.

— А базы? — Она прищурилась. — Ты точно изучал «Аристо».

— Изучал.

— А еще какие?

— Пару боевых: рукопашка и холодное оружие. Программирование. Немного взлома. И курс диверсанта, некоторые базы из него мне пока не по возрасту.

— Ого, — протянула она. — Как много.

Я кивнул и подумал, что она, пожалуй, единственный человек на этой планете, которому мне не хочется врать.

— Теперь о главном, — сказал я. — Прежде чем ставить тебе сеть, нужно убедиться, что это безопасно. Нужна рабочая капсула.

— Но здесь же всё вычищено, — Аэлинэ обвела рукой стены. — Мы прошли полкорабля, а в палатах только койки.

— Значит отложим установку до приезда.

«За завалом средней палубы я фиксирую слабый источник питания, — сообщил Сенсей. — Тепловая отметка на градус выше фона, сигнал каждые сорок секунд. Это не фон корабля».

— Сенсей слышит что-то за завалом, — сказал я вслух. — Идём.

Мы пошли через госпитальную секцию обратно по тем же коридорам, и чистота здесь теперь казалась мне подозрительной. На орбите корабль разбирали старательно, но странно выборочно: подчистую вынесли оборудование, а каюты оставили, будто рассчитывали, что кто-то когда-нибудь вернётся. Шаги отдавались в пустоте гулко, как в храме, и в воздухе висел всё тот же сладковатый запах лекарств, ставший за последние часы почти привычным.

Мы дошли до места, где в борт когда-то влетел снаряд, и остановились. От удара конструкцию перекосило: несколько переборок смяло, шпангоуты загнулись внутрь, как рёбра раздавленного зверя, а проход дальше оказался наглухо завален металлом. Я осмотрел завал глазами конструктора. Снаряд вошёл под углом, нагрузка ушла по диагонали, и главная переборка держалась теперь на честном слове, на двух сварных швах и собственном упрямстве.

— Режем не по телу листа, а по швам, — сказал я, размечая линии. — Начинаем снизу. Если рубить сверху, лист упадёт на нас.

Аэлинэ без лишних слов взяла резак и пошла по моей разметке так, будто резала бумагу по линейке. Я подстраховывал ломом и подпорками из обрезков арматуры, ловил тяжёлые отрезанные куски и отводил в стороны. Минут через сорок, когда у нас обоих зудели от копоти лица, а в горле першило от дыма, в завале появился проход, достаточно широкий, чтобы протиснуться боком.

— Ну что же, — сказал я, протискиваясь первым. — Я же говорил, что здесь что-то есть.

Передо мной действительно находились ещё две палаты.

Первая выглядела так, словно её покинули вчера. Всё оборудование стояло на местах, чистое и визуально целое, и, видимо, корабельный искин, получив повреждение, успел перевести секцию в режим консервации и отключить системы.

Вторая палата выглядела совсем иначе. На нескольких панелях мигали индикаторы.

— Интересно… — начал я.

Свет в палате включился, и из потолочной ниши с сухим механическим щелчком выдвинулась охранная турель. Красная точка прицела легла мне на грудь.

— Оставаться на месте. Проводится визуальная идентификация. Не совершать резких движений.

Голос был низким, ровным и таким убедительным, что я машинально поднял руки. За спиной у меня замерла Аэлинэ, и я слышал, как она перестала дышать. Сердце колотилось в горле. Я очень медленно опустил правую руку к поясу и достал инженерный планшет.

«Сенсей, передавай первичные коды».

«Передаю.».

Несколько секунд ничего не происходило. Красная точка дрожала у меня на груди, пока Сенсей диктовал длинную последовательность букв и цифр. Потом турель чуть повернулась и стала смотреть в потолок, а голос сообщил:

— Первичные коды приняты. Какие будут распоряжения?

Я выдохнул, чувствуя что подкосились колени.

— Краткий доклад о состоянии секции.

— Секция в рабочем состоянии. Восемнадцать медицинских капсул, два реаниматора, медицинские дроиды, запас картриджей и расходных материалов в штатном объёме. Износ оборудования не более семи процентов. Двое членов экипажа погибли в медицинских капсулах. В реаниматоре номер два находится юнга Хельгра Дорнхаль.

Я медленно почесал затылок. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Мало того что я случайно нашёл практически нетронутую медицинскую секцию, о которой за пятьдесят лет никто не вспомнил, так ещё в одном из реаниматоров, оказывается, всё это время лежит живой дварфский ребёнок. Это уже не поиск, а аттракцион по поиску неприятностей на пятую точку.

Имя почему-то зацепилось в голове. Дорнхаль, как серия самого судна.

«Дорнхаль — холд дварфов, строящий корабли, — тихо подсказал Сенсей. — Совпадение фамилии юнги и серии корабля вряд ли случайно».

— Живой? — выдохнула Аэлинэ у меня за спиной. — Там живой ребёнок?

— Судя по показаниям, да.

Она шагнула вперёд и вцепилась в мой рукав.

— Тогда мы достаём его сейчас!

Я посмотрел на неё, потом на дальний угол палаты, где за стеклянной перегородкой тускло светились два приземистых, закрытых цилиндра. Это уже была не вещь, которую можно положить в контейнер и отвезти дядюшке Ару, а потом долго спорить, сколько из неё причитается нам. Это был живой человек.

— Ладно, — пробормотал я. — Значит, будем думать. И, желательно, головой.

— Эл, подожди.

— Чего ждать? Там ребёнок!

— Там ребёнок, который пролежал в реаниматоре около пятидесяти лет. Думаю, ещё несколько часов он переживёт.

Она открыла рот и закрыла. Реаниматор на дальней стороне палаты тихо гудел, как будто соглашался со мной, и я подумал, что у такой машины, как у моей в центре, хватит запаса на сто лет, а значит, спешить действительно некуда.

— Ты чего такая импульсивная?

— Я просто… — Она сжала пальцы на моём рукаве. — А