С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

«Прости, — подумал я в темноту. — Я вернусь».

Спал я плохо и проснулся от осторожного стука.

— Ан Тип, ты там живой?

— Ещё не совсем, но прогресс в этом направлении намечается.

— Тогда я ухожу.

— Стой. Мне кажется оживление ускорилось.

— Я так и думала, что ты притворяешься.

Когда я открыл дверь, она стояла в коридоре и едва заметно улыбалась, а за её спиной в окне уже серело утро. Мы позавтракали в трактире и поднялись на третий этаж.

Ар Рив принял нас в том же кабинете, в том же креслище, положив тяжёлую ладонь на спинку. Голоса он по-прежнему не повышал, и это работало лучше громких слов.

— Двести тысяч, — сказал он и толкнул ко мне по столу тёмный чип. — Вычту из твоей доли, когда пойдёт добыча. Расписок не пишу, пишу только в голове.

— Почему вы мне верите?

— Не верю. Считаю. Ты вышел против двух громил ради чужой девчонки, а такие либо гибнут быстро, либо возвращаются. Вернёшься вычту. Не вернёшься значит, я ошибся в тебе. В поиск пойдёте вдвоём: ты не знаешь свалки, она знает, как там не умереть. Вдвоём больше шансов.

Аэлинэ покраснела до кончиков ушей, но промолчала.

— И к костоправу, — напомнил Ар Рив. — Прямо сейчас.

Первый выход в город вышел совсем не таким, как я представлял. Мне хотелось рассмотреть улицы: лепнину, кованые балконы, лавки с незнакомыми товарами, жизнь, которой я два с половиной года не видел. Но город смотрел на нас сам. Женщина у колодца, едва увидев Аэлинэ, схватила за руку ребёнка и отвела в сторону, громко сплюнув под ноги. Двое мужчин у лавки замолчали и провожали нас тяжёлыми взглядами, в которых было одно слово: «ушастая». Из окна второго этажа кто-то шипел: «Аграфка», и по этому шипению на нас смотрели ещё десятки глаз. Моему ошейнику тоже досталось: в этих взглядах читалось: «Раб». Раб, который ходит рядом с аграфкой, получил свою порцию презрения: вдвое, как оплата за компанию.

Аэлинэ шла, высоко подняв подбородок и глядя прямо перед собой, и только по стиснутому кулаку, спрятанному в складках рукава, можно было понять, чего ей это стоит. Я хотел сказать что-нибудь ободряющее и не нашёл слов, поэтому просто шёл чуть ближе, чем нужно, и смотрел на каждого, кто задерживал взгляд, спокойно и долго. Большинство отворачивалось.

Вывеска над узкой дверью гласила: «Доктор Тарг. Лечу, чиню, заливаю». Внутри пахло хлоркой и дешёвым табаком. Доктор оказался сухим человеком лет пятидесяти с потрескавшимися пальцами и пятнами на халате, и разговаривал он на общем, который я пока не понимал, так что вести переговоры пришлось Аэлинэ.

— Гипнограмма общего, — перевела она. — Три тысячи. Работает через капсулу, четыре часа. Иногда после неё болит голова. Он просит не пить и не есть до этого.

— Сколько людей после неё сходило с ума?

Доктор выслушал вопрос, пожал плечами и что-то сказал.

— Он говорит, у него ни одного. За тридцать лет.

«Гипнограмма пойдёт через интерфейс капсулы, мимо нанитов, — тихо сказал Сенсей. — В режиме тишины они не вмешиваются. Я буду рядом».

Я отдал чип, полученный у Ар Рива, и лёг в капсулу. Крышка сомкнулась, мягко пахнуло цветочной анестезией, и мысли поплыли. Последним, что я услышал, был голос Аэлинэ, говорившей что-то доктору быстро и с нажимом, и мне показалось, что в нём звучала тревога.

Очнулся я с тупой болью в висках, как после долгой простуды, и несколько минут просто лежал, прислушиваясь. Сначала в голове было тихо. Потом прозвучал голос Аэлинэ, и я понял, что она говорит: «Ну очнись, пожалуйста, ты меня пугаешь». Слова были чужими и в то же время знакомыми, как лицо, увиденное однажды в толпе.

— Я... — Язык ворочался во рту, как чужой. — Ан Тип. Я... слышу.

Она ахнула и тихо засмеялась, а я приподнялся на локтях и поймал её взгляд, в котором плескалось облегчение.

«Пока ты спал, я слушал речь доктора и Эл и составил словарь на две тысячи слов, — сообщил Сенсей. — Страховка на случай, если гипнограмма откажет. Не понадобилась».

«Ты разочарован?»

«Я рад. Это разные состояния».

Доктор что-то буркнул и махнул рукой. Аэлинэ перевела, медленно, чтобы я успел:

— Привыкнешь за сутки. Говорить сначала будет трудно, а понимать будешь не все. Но ты не переживай: потом всё усвоится.

Как ни странно, понимал я почти всё. Слова склеивались в фразы, а не сыпались на меня осколками, и после двух с половиной лет молчания живой человеческий язык ложился на слух, как тёплая вода на замёрзшие руки.

Аэлинэ всю дорогу что-то рассказывала, показывая рукой то на одно здание, то на другое. В её поведении появилось что-то новое. Она словно немного расслабилась рядом со мной и теперь говорила значительно больше, чем вчера.

— Здесь всего два нормальных магазина, — объясняла она. — В первом хозяин аграф. Он меня не особенно жалует, но товар у него лучше. Поэтому сначала пойдём туда. Вдруг сегодня он не очень злой.

— А если он будет злой?

— Тогда пойдём во второй магазин, но не хотелось бы.

— Объяснишь причину?

— Там выбор товара значительно хуже.

— Понятно.

— Но хозяин более сговорчивый, и иногда можно выбить не плохую скидку.

— Значит, выбор стоит — Хорошо, но дорого или дешево, но сердито.

— Как и всегда.

Она улыбнулась.

— Ты быстро учишься.

— Ты не оставляешь мне выбора.

Первый магазин находился в конце торговой улицы. Колокольчик над дверью блямкнул всего один раз, и из-за прилавка выскочил высокий аграф с длинными тёмными волосами и вышитым воротником. Он, видимо, с утра успел поссориться с миром и теперь собирался продолжить с нами. Лавка пахла оружейным маслом, кожей, пылью и горячим металлом.

Увидев Аэлинэ, он накинулся на неё сразу. Сначала на Общем, потому что хотел, чтобы слышали все, и я впервые понял каждое слово: «Опять ты? Кто тебя пустил? Чужая, нечистая, не пачкай мне пол». Потом он вошёл во вкус и перешёл на аграфский, и слова стали ещё грубее. Аэлинэ опустила голову и терпела, и это было хуже любого крика.

Я говорил на Общем два часа в жизни и сказал единственное, что получилось, коротко и с чудовищным акцентом:

— Не говорить так. Она со мной.

Аграф обернулся, брезгливо оглядел меня и ошейник и фыркнул.

— Раб. Рабов не спрашивают.

Вот тут мне надоело. Людей здесь, кроме нас, не