С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

— Нет, — наконец сказал я. — Я не привык судить о разумных по происхождению. Мне интереснее поступки. Поэтому пока я отношусь к тебе с симпатией, а остальное время расставит по местам.

Эл несколько секунд смотрела на меня. Напряжение в её плечах слегка ослабло, а кончики длинных ушей порозовели.

— Меня зовут Аэлинэ.

— Красивое имя.

— На языке моего народа это значит «голос небес».

— Очень говорящее имя и тебе оно подходит.

Она склонила голову набок, разглядывая меня уже с любопытством.

— А твоё что означает?

— Моё? Ничего особенного.

— Жаль. Было бы красиво, если бы у тебя тоже оказалось что-нибудь необычное.

— На одном из языков моего мира оно значило «настойчивый».

Она тихо, чуть смущённо рассмеялась, как человек, давно не позволявший себе смеяться просто так, и мне почему-то захотелось услышать этот смех ещё раз.

— Лучше расскажи, почему тебя все ненавидят.

— Это не быстрый разговор, давай сначала поедим. Потом расскажу.

С этим я спорить не стал: организм после событий последних суток настойчиво намекал, что разговоры о вражде рас лучше вести после еды.

Мы спустились на первый этаж, в обеденный зал, и здесь я окончательно понял, что Ар Рив — человек хозяйственный: помимо всего прочего, ему принадлежал трактир. Пахло печёной мукой, жареным луком и дымом, за низкими окнами темнело, а над стойкой плавал синеватый слой чада. Народу было немного: несколько посетителей негромко переговаривались, кто-то лениво следил за голопроекцией у стены, а между столами сновали живые разумные, а не дроиды. Женщина средних лет, которую Аэлинэ назвала Мией, принесла нам две глубокие миски густого тёмного рагу с мясом, луком и какой-то пряной зеленью и горячую лепёшку, от которой шёл пар.

Я поймал себя на том, что не знаю, как есть. Два с половиной года я ужинал в одиночестве, глядя на потолок палаты или на пустой стул. Сейчас напротив сидела девочка, которая смотрела на меня, и впервые за очень долгое время за столом звучал не только мой голос. Мясо в рагу, судя по вкусу, было из того же зверинца, что и моё, только готовил его человек, умеющий обращаться с пищей, и у меня защипало в носу.

Аэлинэ долго собиралась с мыслями, потом заговорила тихо и ровно, как рассказывают то, что слышали много раз и в чём давно перестали искать смысл. Планета принадлежала аграфам из дома Ночной Тени. Население и до катастрофы было небольшим, а после нашествия Архов от прежней жизни почти ничего не осталось. Архи применяли оружие, разрушающее живую материю: если удар приходился по городу, там не выживали ни разумные, ни звери, ни растения. Такое оружие было редкостью у пауков и стояло только на кораблях с Королевой роя, но и этого хватило, чтобы превратить целые города в мёртвые пятна.

— А на краях этих пятен звери стали другими, — добавила она. — Говорят, кроглы раньше были гораздо меньше.

Я вспомнил четырёхметровую тушу и скелет в учебном зале и спорить не стал.

От нескольких миллионов аграфов, живших здесь до катастрофы, осталась малая часть. Примерно половина улетела в центральные миры; остальные решили остаться, потому что считали планету своей. Пираты так не считали. Стороны долго выясняли отношения привычным способом с помощью оружия; потом договорились: аграфам выделили отдельные территории, фактически резервации, люди туда не заходили, аграфы не лезли к людям, а ненависть никуда не делась.

— Если встретятся где-нибудь в диком поле, стычки случаются до сих пор, — сказала Аэлинэ. — Аграфы считают людей захватчиками, а люди отвечают им взаимностью.

— И всех устраивает такое положение дел?

Она посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась.

— Раз ни что не меняется со временем, значит да.

— А в городе?

— Здесь аграфов немного. И не все погрязли в ненависти. Но меня не любят ни те, ни другие.

— Ведь этому должна быть причина?

Аэлинэ опустила глаза на лепёшку.

— Люди ненавидят меня за то, что я аграфка. А аграфы за то, что я чужая.

Я промолчал. Её родители происходили из другого дома: до катастрофы они работали здесь, а потом почему-то решили остаться. Почему, Аэлинэ не знала. Три года назад они погибли. Отец дружил с Ар Ривом, поэтому она осталась при нём. Звучало это настолько нелепо, что я долго не находил слов: человек мог прожить всю жизнь, никому ничего плохого не сделав, а потом выяснить, что для одних он недостаточно свой, а для других слишком чужой. Аэлинэ пыталась разломить кусок лепёшки, но задумалась и замерла с ним в руках. Я засмотрелся: пальцы у неё были тонкие, с крошечными перламутровыми ногтями.

— Знаешь, — сказал я, — мне кажется, ты слишком много думаешь о том, кто тебя ненавидит.

Она подняла глаза.

— А о чём ещё я могу думать, глядя на ненависть окружающих?

— О том, кто не ненавидит.

— И много таких вокруг?

— Один точно есть.

Уголки её губ дрогнули.

— Ты?

— А кто ещё стойко стерпит твои экскурсии по магазинам?

На этот раз она рассмеялась совершенно свободно, прикрыв рот ладонью, и я понял, что мне действительно нравится с ней разговаривать.

Комната, которую мне выделили, оказалась рядом с её комнатой. У двери Аэлинэ задержалась.

— Завтра с утра пойдём в город. Я покажу, где что покупать, и помогу тебе снарядиться. Сначала зайдём к дядюшке Ару, он ссудит тебе денег.

— Дядюшка Ар, — переспросил я. — Он сам так сказал?

— Ну да. Дядюшка Ар. — Она смутилась. — Или я могу одолжить, у меня есть немного, на подготовку поиска точно хватит.

— Не надо. Если Ар Рив готов дать ссуду, возьму у него.

— Почему?

— Потому что я только приехал и не знаю, когда смогу вернуть долг.

— Мне тоже с выплатой можно не торопиться, у меня нет срочных покупок.

— Извини, мне не хотелось бы в нашу зарождающуюся дружбу вмешивать деньги.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, потом чуть улыбнулась.

— Ладно. Как скажешь. А если хочешь, ходи со мной на свалку. Я два года хожу одна и многое знаю. Я тебя научу.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Это ты сейчас серьёзно предлагаешь?

— Конечно, вдвоем безопаснее.

— Договорились.

— Тогда завтра я тебя разбужу, с утра пораньше.

— Только не слишком рано. По утрам я злой, как огромный крогл.

— Я тебе не верю.

— Напрасно, я такой.

Она тихо рассмеялась и скрылась за дверью.

Ночью я долго лежал без сна и слушал, как за стеной скрипит половица. Я думал об Айболите. Трое суток, из которых прошло уже больше суток, когда-нибудь иссякнут, и блок закроется, лампы погаснут, двери