С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

— Привет, — сказал я по-аграфски. — Как дела?

Аграфка недовольно фыркнула и быстро произнесла что-то на языке, которого я не знал: судя по звучанию, на Общем. Я покачал головой, показывая, что не понимаю. Она оглянулась на остальных, наклонилась ко мне и почти беззвучно прошептала, тоже по-аграфски:

— Не говори по-аграфски. Они этого не любят.

Запрет на аграфский, произнесённый по-аграфски, показался мне настолько забавным, что я едва не улыбнулся. Кто такие «они», уточнять не стал: сейчас было не лучшее время для расспросов. Я тоже наклонился к ней, стараясь не задеть плечом, и прошептал:

— Тогда у меня большие проблемы. Других местных языков я не знаю.

Она посмотрела на меня так, словно я сообщил что-то совершенно невероятное: что подросток может не знать общего, то ли что подросток бывает таким глупым. Потом резко отстранилась, несколько секунд молча изучала моё лицо и приложила палец к губам, недвусмысленно предлагая замолчать.

Я откинулся на спинку кресла, но вскоре поймал себя на том, что рассматриваю соседку. Неровно обрезанные светлые волосы, большие фиолетовые глаза, ссадина на губе, которая за четыре часа уже затянулась тёмной корочкой, и, конечно, длинные уши. Одно из них чуть заметно дёрнулось, когда где-то в глубине отсека что-то упало, как у настороженного зверька. Красивые, подумал я и тут же одёрнул себя: в груди кольнуло что-то странное, чему там делать было нечего. В голове у меня сидели шестьдесят с хвостиком, а тело, пятнадцатилетнее и вот уже два года мальчишеское, жило по собственному расписанию и разума не спрашивало. Гормоны, как выяснилось, штука упрямая, и приказывать им бесполезно. Я уставился в потолок. Девочке было тринадцать-четырнадцать, она только что отбилась от двух громил и едва держалась на ногах, а мне предстояло понять, куда нас везут, и это было важнее. Но ушки, честно говоря, были красивыми.

Она, похоже, тоже на меня смотрела. Не с опаской, не со злостью, как остальные, а с тем напряжённым любопытством, с каким рассматривают что-то, чего не понимают, и, возможно, из благодарности старалась помочь: придвинула флягу ближе, подтянула рукав моей робы, когда он сполз. Я сделал вид, что не заметил.

Летели мы долго, часа четыре по моим прикидкам. За это время дрожь в руках сошла, а самочувствие значительно улучшилось, дрожь больше меня не беспокоила, да и настроение полезло в гору, первая часть задумки исполнялась по плану.

Тот из громил, кому я сломал колено, почти всю дорогу пялился на меня. Я делал вид, что дремлю, и старался не обращать на него внимания, но ему, видимо, стало скучно. Он вытянул здоровую ногу и толкнул меня.

Я открыл глаза и посмотрел на него холодным, равнодушным взглядом. Громила явно ожидал другой реакции, поэтому скривился, провёл большим пальцем по горлу и выразительно уставился на меня.

Я некоторое время молча смотрел на него, потом вытянул руки перед собой, словно держал что-то круглое, резко повернул кисти по часовой стрелке, изображая, как ломаю шею, подмигнул ему и с хищной улыбкой закрыл глаза. Сам удивился этому жесту: так не делают шестидесятилетние конструкторы, зато делают пятнадцатилетние подростки в пубертатном периоде, у которых в голове несколько боевых баз и ощущение, что теперь всё по плечу. Громила заметно разозлился. С моими знаниями у него действительно было мало шансов, но проверять это сейчас не хотелось. Впереди и без того ждало много неизвестного.

«Мы удалились от центра примерно на тысячу сто километров, — сообщил Сенсей ближе к концу полёта. Летели вслед за солнцем, так что местное время отстаёт от прежнего приблизительно на два часа.».

«Значит, сядем при свете. Хоть что-то увижу».

Приземлились мы на небольшом космопорте: пара шаттлов, десяток ботов, несколько технических площадок и никаких гигантских терминалов, диспетчерских башен или огромных ангаров, которые я привык представлять при слове «космопорт». Зато место было выбрано интересно. Площадка находилась на возвышенности, а внизу, в долине, раскинулся небольшой городок: невысокие здания, в основном в один-два этажа, изредка трёхэтажные, на глаз тысяча-полторы жителей. Судя по архитектуре, город существовал ещё до катастрофы, и «пауки» то ли не сочли его достойной целью, то ли просто не увидели ничего интересного.

Солнце уже висело над самым горизонтом, и долина утопала в багровом свете, в котором длинные тени крыш лежали на улицах, как чёрные полосы. Пока нас готовили к выгрузке, я осматривал окрестности. Справа среди зарослей петляла небольшая река, впадающая в достаточно большое озеро. Слева от города, километрах в пяти, виднелся перерабатывающий завод, к которому медленно двигалась огромная гравиплатформа. На ней лежала примерно половина корпуса какого-то корабля, то ли большого крейсера, то ли небольшого линкора. Масштаб впечатлял, но настоящая находка ждала дальше.

За городом, в паре километров, простиралось корабельное кладбище. Хотя нет, «кладбище» звучало слишком неправильно: это была именно свалка. Сотни, если не тысячи корпусов, некоторые почти целые, другие разрезанные на две-три части, одни на боку, другие друг на друге, а между ними лежали обломки, искорёженные секции и куски обшивки, облитые закатным светом. Если бы мне в детстве предложили выбрать подарок на день рождения, я бы согласился на магазин игрушек целиком. Теперь судьба решила исполнить моё желание, только вместо игрушек выдала кладбище космических кораблей, и игрушки здесь весили тысячи тонн и стоили, возможно, дороже планет. Я поймал себя на том, что руки сами чешутся и зуд назывался инженерным нетерпением.

«Сенсей, зафиксируй координаты космопорта, города, завода и свалки».

«Сохранено».

К нам подъехали три ховера, бронированных грузовика военного образца, четвёртого поколения. Рабочие лошадки: на бортах следы ремонта, краска местами облупилась, но техника явно исправна. Нас немедленно привлекли к разгрузке бота. Пришлось перетаскивать контейнеры, оборудование и прочее барахло, а потом мы забрались в открытые кузова, и ховеры двинулись вниз, в долину. Ехали с ветерком, под порывами холодного воздуха и облаками пыли, а воздух пах нагретым металлом, дымом и чем-то жареным, и от этого запаха голод, о котором я успел забыть, вернулся мгновенно.

Чем ближе мы подъезжали к городу, тем отчётливее становились следы запустения. Когда-то он, видимо, был красивым: на фасадах сохранилась лепнина, кое-где виднелись декоративные колонны и кованые балконы, в скверах стояли скамейки, а на центральной площади находился фонтан. Точнее, то, что от него осталось: чаша была полна грязной воды, по краям темнели трещины, скамейки облупились,