Храм - Клод Опусов Старший

Тогда же царь взял за себя дочь фараона, царя Египта, и привёл её в город Давида — жить, пока не будут достроены его дом, Дом Господень и стена вокруг Иерусалима. Дом ей отвели в городе Давида, ниже царского. Служанки её ходили за водой к Гиону и, говорят, кланялись воде: у себя они кланяются реке, а реку Египта там зовут богом. Египет — удел Энки. Фараон поднялся с войском, взял Газер, сжёг его огнём вместе с хананеем, что жил в Мергаве, и отдал дочери, жене Соломона, в проводы. Царь Газер отстроил.

Когда весть о Газере дошла до Сиона, я открыл связку Елеазара — ту, что о межах дома Иосифа. Иисус стоял над Елеазаром, когда тот вёл линию от Газера к морю, и сказал то, чего не понял никто из стоявших вокруг: хананей будет сидеть в Газере, пока не поднимется фараон, царь Египта, не возьмёт город, не сожжёт его огнём и не отдаст дочери в приданое. Сказано было вперёд, с голоса посланника, почти пятьсот лет назад по нашему счёту. У писцов — «в проводы», у Елеазара — «в приданое»: слово разное, дело одно. Сказал посланник Командования, сделала рука из удела Энки. Хананей все эти годы сидел за своей стеной посреди Ефрема. Елеазар записал это слово так же, как у Иерихона записал слово об Озане. То слово пока ждёт.

Дома для Имени ещё не было. Была скала за седловиной, колышки двоих в сером и жертвенник по колено.

Рабы Хирама, царя Тира, поднялись в город в первый год Соломона, когда при дворе ещё говорили «новый царь». Шли они той же дорогой, какой при Давиде волокли кедр: от моря, долиной, потом вниз, мимо Енрогеля. Вестники так не ходят. Вестник несёт весть в ногах и торопится её отдать; эти несли своё в руках и не торопились — по двое, в шерсти, крашенной тирской краской из раковин, какой у нас красят только покрывала царских жён. Старший держал перед собой рог в кожаном чехле. От поворота у источника до царских дверей они шли столько, сколько я пробегаю этот путь туда и назад дважды.

Пришли они, сказал старший у дверей, помазать Соломона вместо Давида, отца его: Хирам любил Давида все его дни. Говорил старший так, будто Хирам стоит у него за плечом и слушает, не пропустит ли он слова. Отец записал то же самое о вестниках Хирама, пришедших к Давиду, когда тот взял твердыню, и почти теми же словами. Царь Тира — тот же Хирам. Он слал Давиду кедр, когда меня ещё не было на свете, а мне в тот год было тридцать. Сколько лет ему самому, тиряне не говорят, а я не спросил.

Что было у дверей, я видел сам: с порога шатра их видно, а глаза у бегуна не хуже ног. Царь вышел к тирянам на ступени. Старший снял с рога чехол, и царь наклонил голову. Масла было — одна капля, на темя, и старший прижал её большим пальцем, как прижимают печать к сырой глине. Запах дошёл до шатра: кедр и ещё что-то, что в наших горах не растёт. Потом старший поклонился — не как кланяются вождю, а так, как, по отцовской связке, тиряне кланялись Давиду: как царь через своих людей кланяется царю.

Давида помазывали трижды — Самуил, мужи Иуды, старейшины Израиля, — и ни разу наш дом. Этого царя помазал Хранитель: отец, у Гиона, ещё при живом Давиде, рогом из шатра, маслом, сваренным по мере, какую Господин Командования продиктовал у горы; масло шло медленно, как идёт густое. Зачем тирянам помазывать помазанного, я не знаю. Вечером я спросил отца. Он стоял в наперснике у покровов, под которыми херувимы, и ответил, не оборачиваясь: в Тире свой обычай. Какой — не сказал. Не знал и он.

Ответ Хираму царь дал в воротах, при тирянах, стоя; Иосафат-напоминающий писал за ним на воске. Я стоял у столба с водоносами: бегуна в воротах не гонят, даже когда он больше не бегает. Говорил царь недолго. Отцу его строить не дали — вокруг стояли войны; ему Господь дал покой со всех сторон, и противника, сказал он, нет. Дом имени Господа он построит сам: так было сказано Давиду — построит сын. Это слово лежит у нас. Нафан принёс его к нашему порогу, когда мне было два года, и отец, записав, прочёл ему место о сыне трижды. Теперь царь назвал его в воротах, при чужих, — так называют купчую, чтобы слышали свидетели.

Потом он сказал то, ради чего говорил: пусть люди Хирама рубят ему кедр на Ливане, его рабы будут с их рабами, а плату он даст, какую Хирам назовёт. Ты знаешь сам, сказал царь, у нас нет умеющих рубить лес, как сидоняне. Это правда, и сказана она без хитрости. В наших горах рубят дуб на дрова и маслину на жерди. Кедр у нас — одни колья шатра.

Тиряне сходили в Тир и вернулись, и старший опять говорил за плечом своего царя. Хирам, сказал он, обрадовался весьма и сказал: благословен Бог сегодня, давший Давиду мудрого сына над этим многим народом. Хирам сказал «Бог», а не «Господь»: так говорят все, у кого Господь не свой; в Тире у всякого места свой господин. Кедр и сосну Хирам даст, сколько царь захочет. Его рабы спустят брёвна с Ливана к морю, свяжут плотами, пригонят, куда царь укажет, и там разберут; царь пусть кормит его дом. С того года царь давал Хираму каждый год двадцать тысяч мер пшеницы, пропитание его дому и двадцать тысяч мер битого масла. Тиряне привезли царю каплю масла, а увозить стали по двадцать тысяч мер. Между Хирамом и Соломоном был мир, и они заключили завет. Глину завета к Ковчегу не принесли: у царя своя память.

Той же зимой Иосафат прочёл мне строку, которую писцы вывели гордо, как выводят о взятом городе: царь начал раскрывать твердыни Ливана. Я понёс её отцу бегом, по старой привычке, хотя строка не горела. Отец выслушал и