Храм - Клод Опусов Старший
Царь вышел, когда солнце уже сняло росу. Постоял у входа, щурясь, и сказал отрокам, будто сам удивлялся: проснулся — и вот, сон. Дед стоял рядом со мной. Он сказал тихо, мне одному: ему снилось. Я не спал.
Из Гаваона царь пришёл прямо к нам. Он стал перед жертвенником, что перед Ковчегом, в Сионе, — перед тем, который отец очистил после Иоава, — и принёс всесожжения и мирные жертвы. У нашего жертвенника он стоял так впервые. Отец служил, я считал. Херувимов под покровами царь не видел, но смотрел туда, где они стоят, — так смотрел его отец, спускаясь к нам по вечерам. Потом царь сделал пир для себя и для всех своих рабов. На пиру я стоял у стены — бегуны на пирах стоят у стены, чтобы выйти первыми, — и слышал сон из уст самого царя. Рассказывал он не по порядку, как рассказывают сны, — начал с ответа и вернулся к просьбе; сыновья Верзеллия, евшие за царским столом по слову Давида, перестали есть.
Ночью в Гаваоне, сказал царь, Господь сказал ему: проси, что дать тебе. Просить сразу царь не стал. Он вспомнил отца — милость, которая шла за ним всю жизнь и довела его сына до престола, — и сказал о себе то, что говорят только ночью: я отрок малый, не знаю ни входа, ни выхода, а народ Твой не исчислить. Не знать ни входа, ни выхода — так у бегунов говорят о городе, где ни разу не был. Потом попросил одного: дай рабу Твоему сердце слышать — судить и различать, где доброе, где злое; кто иначе осилит такой тяжёлый народ? Ответ царь передал коротко, удивлённым голосом, как утром у шатра: дано то, о чём просил, — мудрость, какой не было до него и не будет после; дано и то, о чём не просил, — богатство и слава. Пойдёт путями отца — будут и долгие дни. Говорил он, не глядя ни на кого, как говорят то, чего ещё сам не понял.
О «малом отроке» я уже писал: отсюда у писцов двенадцать лет. Народ, который не исчислить, царь назвал под навершиями, где стоит серебро первого счёта, с выкупом, — через три года после второго счёта, без выкупа, и после мора. Где он это говорил, царь, может быть, не думал. Я думал. Дней многих он не просил. В табличках Энки долгие дни, по счёту Нибиру, людям не дали ещё в саду, и царь их не попросил; ему их обещали с условием. Сердце он попросил не знать, а слышать. Так и сказал. В табличках из Ура, что лежат у нас в ларе, цари Шинара пишут о себе: бог пришёл ко мне во сне, — и после такого сна строят богу дом. Царь этих табличек не читал. Сон царя и след в росе я кладу рядом; выбирать между ними не мне.
Вечером после пира отец послал в Гаваон черепок с одним словом: сон. Ответ принёс левит, который носит туда масло для светильника, — тоже одно слово: роса.
Той осенью осенний счёт со стены впервые вёл я. Огней постов на краю — два, оба ровные. Дед считал с холма Шатра, как считал все свои осени там, и прислал черепок с тем же левитом: два, ровные. Это последнее, что он написал.
Зимой дед умер. Хоронили его левиты дома Каафа. Отец и я стояли в воротах Гаваона. Гаваонитяне стояли вдоль дороги до самого холма, с женщинами и детьми: деда в Гаваоне считали своим. Над мёртвым в Гаваоне говорят: солнце видело. В тот день было пасмурно. Левиты пели над ним то, что поют над священниками; от ворот слов было не разобрать, слышно было только, где они поднимают голос. Отцу в наперснике нельзя и к своему отцу, а мне дед не из ближайших. От ворот до холма Шатра четыреста шагов. Такие четыреста шагов я пробегаю на одном дыхании, а простоял в воротах до темноты. Посох деда левиты принесли к воротам и отдали отцу. Отец взял его двумя руками, как держал дед в последние годы, и так и понёс в Иерусалим.
У старого Шатра в Гаваоне из нашего дома больше нет никого.
Табличка пятая. Суд и правда
В первый год царства к царю на суд пришли две женщины. Что было в тот день, я знаю от стражника, стоявшего у притвора царского дома; он рассказывал это у ворот так часто, что под конец говорил за обеих разными голосами. Обе были блудницы — так назвала их стража, и сами они себя иначе не называли. Жили они вдвоём в одном доме, и родили обе: одна, а через три дня другая. Больше в доме не было никого.
Говорила первая. Ночью сын этой женщины умер: она во сне легла на него. Она встала в полночь, взяла моего сына от моего бока и положила к себе, а мёртвого — ко мне. Утром я хотела кормить — он мёртв; рассмотрела при свете — это не мой. Вторая перебила: нет, живой — мой, мёртвый — твой. Так они и спорили перед царём, перебивая друг друга. Царь дал договорить обеим и повторил их слова — одну речь и другую, как повторяет судья в воротах, чтобы каждая услышала себя чужими устами. Потом сказал: принесите мне меч. Меч в те месяцы у царских дверей доставали быстро.
Живого младенца держал на руках сам стражник: ему сунули его, когда женщин ставили перед царём. Рассеките живого младенца надвое, сказал царь, и дайте половину одной и половину другой. Стражник говорил, что при этих словах прижал ребёнка к себе крепче, чем надо, и потом этого