Храм - Клод Опусов Старший

решилось. В Манаиме я прибежал к воротам первым, крикнул царю Давиду «мир» и поклонился ему лицом до земли. Царь спросил: мир ли отроку Авессалому? Я ответил, что видел большое смятение, когда Иоав посылал меня, а что там было — не знаю. Я знал. Ответ я сложил на бегу, низиной, дорогой Кехара: дорога длинная, времени хватило. Это та весть, которую я уронил нарочно. Отец записал её в своей связке — против меня и против себя; теперь пишу я, против себя одного. Отец учил меня отвечать, как сгиб, — только на то, о чём спросили. Я ответил, как сгиб, а солгал, как человек. На сгибе — Истина.

Отец помолчал — столько, сколько я бегу от шатра до Гиона. Потом сказал: тогда Азария. Встал и ушёл в шатёр, к покровам, и стоял там, не снимая облачения, как в вечер рога.

Азарии, моему сыну, было пять. Он спал в доме за стеной шатра и не знал, что о нём спросили. С того дня при дворе его зовут сыном Садока. У Ковчега сыном зовут того, кому передан наперсник: Зарея писался сыном Озия, а был ему внуком, — наперсник перешёл к нему через отцову голову. К Азарии он перейдёт через мою. Наперсник пока остался на отце.

Ночью я поднялся на стену один, с палочкой, которая теперь моя. Огней постов на краю — два, оба ровные. Счёт с этой ночи веду я.

Дома для Имени в те годы не было, и народ приносил жертвы на высотах. Высоту любят за то, что она рядом: от любого села до своего холма сотня шагов, до Сиона — иной раз два дня пути. На вершине камень, старое дерево, зола от прошлых жертв, и кто положил первый камень, в селе не помнит никто. В книге Господина Командования о договоре у реки сказано: место для Имени выбирает не тот, кто приносит, а тот, кто садится, и узнают его по тому, что над ним встанет; имя и шем там одно слово. Холм, с которого дальше виден дым, сказано там же, для этого не годится. Высоты выбирали те, кто приносит. Бегая с вестями, я видел их на каждом подъёме, а на Вершине Масличного подъёма кланялся, бывало, и царь Давид, хотя Ковчег стоял у него под стеной. Над высотами не вставало ничего, кроме дыма. Посты Командования тоже стоят на холмах, только на других: над высотой огня не бывает.

Царь любил Господа и ходил по уставам отца, а жертвы и курения приносил на высотах, как все. Самой великой из них зовут Гаваон; у писцов он — высочайшая. Ногами я этого не заметил: подъём от источника к Шатру короче нашего, на Сион. Высок Гаваон тем, что на нём стоит. Там старый Шатёр, Шатёр свидетельства, сделанный у горы по чертежу, и перед ним медный жертвенник Веселеила; в навершиях столбов под золотом — серебро первого счёта, у Синая, по полсикля за душу. Там с вечера семи хоров живёт мой дед Ахитув, сын Амарии: тридцать две осени при Шатре. В первый вечер он поднял светильник к навершию у входа и показал мне: где золото стёрлось за пятьсот с лишним лет, проступает серебро.

Царь поехал туда в конце лета, на муле отца, с людьми двора, и отец пошёл с ним: первому жрецу место у царского жертвенника. Ковчег на эти дни остался с левитами дома Каафа. От покровов отец не отходил так надолго с тех пор, как Ковчег стоит на Сионе; чин лёг на него и этим. Тысячу всесожжений принёс царь на медном жертвеннике за три дня. Дым тех дней, говорили потом левиты, оставшиеся у Ковчега, был виден с нашей стены, над северными холмами. Служил отец, в наперснике; левиты подносили и уносили; дед стоял у дверей Шатра, опершись на посох, — ему было под восемьдесят. Я считал. Палочка была моя третью неделю, и тысяча — первое, что я ею сосчитал: зарубка на десяток, сто зарубок. На седьмой сотне я сбился и пересчитывал по зарубкам. Дед видел это и промолчал.

Вечером он взял палочку у меня из рук и долго держал. Он её узнал: перед смертью, почти слепой, её держал его отец, Амария, а мой отец носил её с юности. О наперснике дед спросил меня одно: правда ли, что не взял. Я сказал: правда. Шнуры наперсника ему когда-то затягивал на ощупь слепой отец, отцу моему — он сам; кому их затянет мой отец, дед уже знал из черепка и больше не спрашивал.

Гаваонитяне носили дрова от света до темноты. Шатру они носят их со дней Иисуса, и я впервые видел, чтобы им не хватало рук. Старший из них, седой, с вязанкой на спине, остановился передо мной, повернулся лицом к солнцу и поклялся Шамашем, что столько дров Шатёр не ел никогда. Так в Гаваоне клянутся во всём, даже в дровах.

Ночь в Гаваоне я знаю от деда: я спал. Проспал, бегун, единственное за те три дня, ради чего стоило не спать. После трёх дней у жертвенника молодым спится, как камню в поле; старикам — нет. Царский шатёр стоял ниже, у дороги, недалеко от Большого камня. Дед сидел на пороге Шатра, на своей скамье, и смотрел вниз. Около полуночи от Большого камня поднялся по дороге человек в сером плаще. Шёл он не торопясь, как ходят свои. Рассказывая, дед ни разу не назвал его посланником — только человеком. Посоха у него не было, и по камням дороги он шёл, как по ровному. Собаки у дровяных куч на него не залаяли, стража у царского шатра не окликнула. Мимо Шатра он прошёл в двадцати шагах и головы не повернул. Со времён моего прадеда Амарии люди в сером к колодцу Хранителей не спускаются; этот прошёл мимо нас — к царю. Будить никого дед не стал: шли не к нам.

У входа в царский шатёр он стоял долго. Дед считал вдохами, как учил отца, и насчитал около трёхсот. Знака на плече, круга с крыльями, дед не разглядел: луны не было, а глаза у него в тот год лучше видели вдаль, чем в темноте. Потом человек ушёл тем же путём — вниз, к дороге, и дальше вверх, к гребню, где при Иисусе, говорят гаваонитяне, горел их младший огонь Шамаша. Там давно темно.

Дед разбудил