Храм - Клод Опусов Старший
Три дня он спорил со шнуром. Между колышками у него выходило неровно: сорок локтей и ещё две ладони, двадцать без трёх пальцев, по другой стороне — двадцать и палец. Он мочил шнур, сушил, перетягивал, бранился по-тирски — бранятся они мягче нас — и мерил снова. Колышки не двигались. Своим он сказал, что те двое мерили впотьмах; свои посмеялись, кроме одного.
Этот один на третий день спустился к нашему шатру. Он был стар. При Давиде, молодым, он клал царский дом у Акры, метил камни своим знаком и помнил, что молодой жрец, живший тогда внизу, у источника, сверял тирский локоть со своим. Он спросил отца, каким локтем мерят у Ковчега. Отец снял со стенки шатра трость с зарубками. Зарубки наш дом переносит с трости на трость, когда старая сохнет, — со времён горы, где Моисей тростью обмерял Ковчег и жертвенник; кто не верит трости, может пойти в Гаваон и приложить её к доскам Шатра. Отец отдал трость мне и сказал: иди с ним.
Так я ходил по холму с локтем Шатра. Мастер натянул шнур от колышка к колышку, я приложил трость. Сорок — ровно. Двадцать — ровно. Поперёк — двадцать, и ни ладони сверху, ни пальца недостачи. Мастер перемерил сам, потом ещё раз, потом сел на скалу и долго смотрел на меня, будто колышки вбивал я. Мерил этот холм не тирянин, сказал он. Я ответил, что знаю: двое в серых плащах, ночью, при углях жертвенника. Больше он о колышках не спрашивал и строил по нашему локтю. Мера Дома — та самая: локоть, которым у горы мерили Шатёр. Вечером отец спросил меня одно слово: сошлось? Сошлось, сказал я. Он кивнул и в тот вечер ничего не записал. Записываю я. Семь лет потом я поднимался на холм с тростью, как ходят на службу, и мерил всё, что клали. Азарии в год закладки было восемь, и он ходил за мной носить трость; к концу стройки ему было пятнадцать, трость нёс он, а я шёл рядом.
Сзади, за кедровой стеной, отделили Святое святых — куб: двадцать локтей в длину, двадцать в ширину, двадцать в высоту, вдвое против Шатра. Перед ним — Святое, сорок локтей, перед Святым — притвор во всю ширину Дома. Кровля Дома лежит на двадцати пяти локтях, а Святое святых — на двадцати; над ним до кровли остаётся пустота в пять локтей, и туда не ведёт ни лестница, ни дверь. Для чего она, мастер не сказал; думаю, не знал и он. Для чего куб, писцы записали прямо: дать там Ковчег завета Господня. Ковчег стоит в шатре на Сионе дольше, чем я живу, в шестистах шагах отсюда. Место ему дали; сам он ещё не пришёл. Окна в Доме тиряне сделали глядящие и скрытые: снаружи узкие, изнутри шире, — свет входит, а взгляд нет.
Кругом Дома, вдоль долгих стен и за Святым святых, встали боковые покои в три яруса: нижний пять локтей шириной, средний шесть, третий семь. Стена Дома снаружи идёт уступами, и балки покоев лежат на уступах: в стену Дома не входит ни одна балка. Вход — под правым плечом Дома, оттуда витая лестница в средний ярус и из среднего в третий. По моему счёту до третьего яруса двадцать девять ступеней; бегом я беру их на одном вдохе. Третий ярус, самый широкий, у Святого святых, потом отдали нам.
Камень на холм поднимали готовым. Мерили его внизу, в горе, по нашей трости: первый год я сам бегал с ней к каменосечцам, пока мастер не вырезал себе такую же по нашим зарубкам, а свою самшитовую палку не убрал в мешок. Стук стоял там, у каменосечцев, а на холме, пока строили Дом, не слышно было ни молота, ни топора, ни всякого железа. Устав жертвенника — к нему железа не прикладывают — лёг на весь Дом. Кто так решил, я не знаю: мастер говорит — царь велел, отец говорит — так велит устав, писцы записали просто: так строили. Наверху было слышно, как скрипят верёвки, как дышат волы на подъёме и как камень садится на камень. Я вырос у шатра, где говорят вполголоса, и на этой стройке впервые услышал, как молчат каменщики.
Орна приходил смотреть. Он садился у края скалы, где прежде ставил волов, и смотрел, как на его ток кладут стены. Купленное не топчут, сказал он мне однажды, — так я говорил и твоему отцу; мой ток никто не клал, а на него кладут. Сказал без обиды: серебро царя он взял, и волы его молотят теперь ниже, на земле. Однажды он высыпал горсть зерна на камень у новой стены и смотрел, куда оно скатится. Между камнями Дома зерно не ушло, как не уходило в щели тока: щелей нет.
Внутренний двор обнесли тремя рядами нетёсаного камня и рядом кедра, и у притвора повесили завесу двора. Камень опять записан нетёсаным, кедр — обделанным, и об этом никто не спорит.
Стены изнутри обшили кедром от пола до балок, пол выстлали сосной; камня внутри не видно нигде. По кедру резали херувимов и пальмы — кругом, на всех стенах, внутри и снаружи; на дверях из можжевельника и сосны — то же и раскрытые цветы, и поверх резьбы легло золото, так что сошло в каждую ложбину. Золотом покрыли весь Дом, до последней доски, и пол тоже. На краю одной таблички дома Фарры из Ура, что лежит у нас в ларе, прокатана печать: двое крылатых по обе стороны дерева, руки подняты к нему. Тиряне таблички из Ура не читали. Режут они то же самое.
В Святом святых поставили двух херувимов по десять локтей высотой. Из какого дерева они под золотом, писцы не записали, а плотники не сказали. Крыло у каждого — пять локтей, второе — пять, от конца до конца — десять. Встали они рядом и раскрыли крылья во всю комнату: одно крыло касается одной стены, другое — другой, а посредине крыло касается крыла.
Пока Ковчега там нет, туда может войти и плотник. Вошёл и я, с тростью, и