"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Так там же камнем мощено, следов не будет.

— Следов не будет, — согласился Ремизов. — А расстояние будет. Мне нужно знать, сколько шагов от калитки до места, где он упал, и видно ли это место из парной.

Верещагу Ремизов знал полтора года и не знал вовсе.

Он вспоминал его в управе, сидя над первым листом дела, и вспоминалось немного. Молодой. Обидчивый. Второй ступени и знающий, что первой ему не дадут. Заключение по обводу, поданное раньше срока. Раздражённое: «Обвод не считает. Обвод держит».

И то, как он тогда осёкся — единственный раз, — когда Ремизов спросил про домашнюю чудь.

— Родня? — спросил он.

— Мать в Оверье, — сказал Кулага, читая гильдейскую справку. — Отец умер. Не женат.

— Жалованье?

— Двенадцать рублей в месяц.

Ремизов поднял голову.

— Сколько?

— Двенадцать, — повторил подьячий. — Вторая ступень, Андрей Ильич. Первая — сорок и пенсион. Вторая — двенадцать и работай.

— На что он жил?

— На требы, — сказал Кулага. — Обводы, печати, зароки. Всё сверх жалованья, по уговору. Тем и живут.

Гильдия прислала соболезнование и человека.

Соболезнование было казённое, в три строки. Человек был Стрига.

— Мне поручено оказывать содействие, — сказал он, приподнявшись в кресле. — И, поскольку покойный служил в Гильдии, довести до вашего сведения, что дело почитается несчастным случаем.

— Уже?

— Ваше высокородие, чародей второй ступени умер в купальне, — сказал Стрига. — Это, простите, не убийство магистра в архиве. Это баня.

— Городской лекарь пишет иначе.

— Городской лекарь пишет, что край узкий, — сказал чародей. — А в предбаннике стоит скамья с окованным углом, я справлялся.

Ремизов посмотрел на него внимательно.

Стрига не хитрил. Он был совершенно искренен и совершенно спокоен, и в этом было хуже всего: за полтора года Ремизов привык, что гильдейское противодействие бывает умным.

— Порфирий Ильич. Вы его знали?

— Кого?

— Верещагу.

— Служебно, — сказал Стрига. — Мы с ним одного выпуска.

— Одного выпуска, — повторил Ремизов.

— Он был способнее меня, — сказал чародей, и в первый раз в его голосе что-то дрогнуло. — Он на первую ступень трижды подавал. Ему трижды отказали, потому что первую дают по вакансии, а вакансия одна в шесть лет.

— А вы подавали?

— Я подал в прошлом году, — сказал Стрига. — Мне тоже отказали.

Квартиру описывали два дня, и она оказалась бедной.

Две комнаты в третьем этаже на Кузнечной. Стол, кровать, шкаф, конторка. Тридцать книг, из них двадцать гильдейских, взятых под расписку.

Денег было четыреста двенадцать рублей.

Гринька, пересчитав, сбился дважды.

— Ваше высокородие. Это тридцать четыре месяца жалованья.

— Где лежали?

— В конторке, в нижнем ящике. Не спрятаны. Просто лежали.

Ремизов подошёл к конторке.

Она была старая, дешёвая, с откидной доской, и внутри был тот порядок, какой бывает у человека, работающего с бумагами каждый день.

И книга.

Небольшая, в клеёнчатой обложке, разграфлённая от руки. На первом листе: «Требы. Ведёт чародей второй ступени Верещага Е. С.».

Ремизов перелистал.

«Обвод годовой, Свечной взвоз, 8. Сорок рублей».

Он остановился на этой строке дольше, чем нужно, и пошёл дальше.

«Печать на колодец, Гончарная. Четыре рубля».

«Зарок единичный, купец Ошанин. Пятнадцать рублей».

Он перевернул к концу.

За последний год записи переменились: их стало меньше по числу и много больше по суммам, и почти все были одного рода.

«Свидетельство последнего часа. Двадцать пять рублей».

«Свидетельство последнего часа. Двадцать пять рублей».

«Свидетельство последнего часа. Тридцать рублей».

За четырнадцать месяцев — тридцать одно.

— Обряд четвёртого разряда, — сказал чародей Стрига. — Свидетельство последнего часа. Древний, почтенный и совершенно бесспорный.

Стрига был новый гильдейский связной при управе, присланный вместо Милавы Ратмировны в апреле. Ему было двадцать девять, он был аккуратен, отвечал охотно и всякий раз слегка приподнимался в кресле, будто отвечал на экзамене.

— Что он делает?

— Удостоверяет, что человек в разуме.

— И всё?

— И всё, — сказал Стрига. — Ваше высокородие, вы напрасно улыбаетесь. Это важно. Всякое завещание при последнем часе оспаривают именно по разуму: дескать, старик бредил и не понимал. И тогда тяжба на десять лет.

— А со свидетельством?

— А со свидетельством не оспоришь, — сказал чародей с удовольствием. — Обряд показывает состояние разума в тот час. Показывает, а не свидетель уверяет. Суд принимает без обсуждения, потому что тут обсуждать нечего.

Ремизов помолчал.

— Порфирий Ильич. Он показывает, что человек в разуме.

— Да.

— А показывает ли он, что человек знает, под чем подписывается?

Стрига открыл рот.

— Это одно и то же, — сказал он.

— Это разные вещи, — сказал Ремизов.

Чародей посмотрел на него с недоумением, в котором не было ни капли притворства, и Ремизов понял, что этому человеку такой вопрос не приходил в голову ни разу за девять лет службы.

Тридцать одно свидетельство Гринька выписал на большой лист: дата, где, кто умирающий, сколько взято.

— Двадцать шесть в Стрежне, пять в уезде, — доложил он. — И вот тут ещё графа, он её сам для себя завёл. «По приглашению».

— И что там?

— Двадцать три раза одно и то же, — сказал писец. — «Е. М. Ланской».

Наместник узнал о деле на третий день и вызвал не сразу, а с утра четвёртого.

— Гильдейский, — сказал он. — Второй за полгода.

— Второй.

— Андрей Ильич, я не суеверен, но мне это не нравится. — Тучков-Заречный отодвинул сводку. — Что говорит Гильдия?

— Что это баня.

— А вы?

— Что это второй раз, когда человек, сверявший чужие бумаги, умирает раньше, чем успел спросить.

Наместник посмотрел на него.

— Вы дело возьмёте?

— Я его взял.

— Вас не снимут?

— Не за что, — сказал Ремизов. — У меня с Верещагой договоров нет. Я его видел трижды в жизни.

— Хорошо. — Тучков-Заречный придвинул бумаги. — И, Андрей Ильич, одно замечание. Стряпчего Ланского я знаю двадцать лет.

— И?

— И ничего, — сказал наместник. — Он честен настолько, насколько это возможно в его ремесле. Он не подделает подпись и не украдёт из сундука. Я вам это говорю не в защиту, а для сведения: если он в этом деле, то он