"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Гурьев очень медленно откинулся на спинку.

— Я девятнадцать лет считаю чужие бумаги, — сказал он. — И ни разу не сосчитал свои.

Он посидел молча.

— А кто считал?

— Мой писец, — сказал Ремизов. — Ему двадцать один год.

В управе, вечером, Гринька сидел над своим листом с двадцатью двумя строками и был совершенно несчастен.

— Ваше высокородие. Он же его убил из-за реестра.

— Из-за реестра.

— А реестр — это бумага, которую никто девятнадцать лет не смотрел.

— Никто, — сказал Ремизов.

— И магистр из-за неё помер.

— Из-за неё.

Писец поднял голову.

— Я это в наставление писать не могу, — сказал он. — Я не знаю, как это написать.

Кулага у печи выпустил дым.

— А ты напиши коротко, — сказал он. — «Проверяй, где принимают, а не только где ведут».

— Это про то?

— Это про то, — сказал подьячий. — А про остальное, Гринька, в наставлениях не пишут. Остальное узнают сами и потом всю жизнь помнят.

Донесение Пыжова ушло в столицу в первых числах марта и было безупречным.

В нём излагалось, что смерть магистра Ольхина Л. Д. явилась следствием умышленного удара, нанесённого письмоводителем канцелярии магистров Гурьевым А. А.; что мотивом послужило многолетнее хищение из гильдейского архива, обнаруженное покойным при сверке описи; что похищено, по учтённым записям, не менее шестисот единиц хранения; что обвиняемый сознался полностью.

Имени начальника Сыскной управы города Стрежень в донесении не было.

Не было там и передаточного реестра — вместо него значилось: «при сличении вспомогательных канцелярских книг».

Не было писца Осташева, сосчитавшего записи по годам.

Не было Онисима, который принёс тетрадь из угла своей каморки.

Кулага прочёл копию, положил на стол и сказал:

— Хорошая бумага.

— Честная?

— Правдивая, — сказал подьячий. — Это, Андрей Ильич, не одно и то же, но и не совсем разное.

Второго марта Пыжов пришёл прощаться.

Он уезжал утренним, и приехал в управу с двумя свёртками, что было неожиданно.

Первый он отдал Гриньке.

Это оказались счёты — хорошие, костяные, в футляре.

— Я в вашем возрасте считал на пальцах, — сказал столичный. — Не советую.

Второй он положил на стол Ремизову и не стал разворачивать.

— Тут копия передаточного реестра, — сказал он. — Полная, за сорок лет, снятая с моего разрешения и заверенная мною. В деле её нет, и в описи её нет, и, строго говоря, её быть не должно.

Ремизов посмотрел на свёрток.

— Зачем?

— Затем, что вы всё равно туда полезете, — сказал Пыжов. — А я не хочу через год читать, что вы полезли и вас поймали.

Он надел перчатки.

— Андрей Ильич, я вам напоследок скажу как человек, двадцать лет служащий по особым поручениям. Вы очень хороши в деле и очень плохи в службе.

— Знаю.

— Не знаете, — сказал столичный. — Вы полагаете, что это укор. А это описание. Вы за полтора года раскрыли шесть дел, которые тут никто бы не раскрыл, и нажили при этом врага в тайных советниках, долг перед наместником и трёх подчинённых, готовых за вас солгать в глаза.

Он взял шапку.

— Первое — большое. Второе — обыкновенное. А вот третье, — сказал Пыжов, — это то, за что в конце концов и снимают. Не за врагов. За то, что люди начинают вас любить больше службы.

Штоф пришёл в управу с четырьмя страницами и положил их на стол.

— Я закончил, — сказал он.

— Что закончили?

— Свой столбец, — сказал лекарь. — Февральские промеры я сличил с теми, что снял в прошлом сентябре, когда вы ходили с водой в лёгких и не желали лежать.

Ремизов отодвинул бумаги.

— И?

— И ничего, — сказал Штоф. — Рост тот же. Обхваты те же. Вес — разница в два фунта, а это ничто, вы просто зимой едите хуже.

— Вы разочарованы.

— Я успокоен, — сказал лекарь. — Андрей Ильич, я вам полгода намекал, что с вами что-то не так, и это было нечестно с моей стороны, потому что у меня не было ни одного числа. Теперь у меня два столбца, и они говорят: вы обыкновенный здоровый человек тридцати шести лет.

— А ссадина?

— А ссадина зажила за ночь, и я этого объяснить не могу, — сказал Штоф. — Одно наблюдение — это анекдот, а не наблюдение. Мне нужно двадцать.

Он сел и вытянул длинные ноги.

— Я вас, между прочим, буду мерить каждый год, — сказал он. — До самого вашего отъезда.

— А если я не уеду?

— Тогда до моей смерти, — сказал лекарь. — Я вас на двадцать два года старше, так что столбец в любом случае оборвётся на мне.

Гурьева судили в апреле.

Убийство магистра — бессрочная каторга. Хищение из казённого хранилища за одиннадцать лет — поглощено. Продажа гильдейских бумаг посторонним лицам — поглощено.

Он выслушал стоя и на последнем слове сказал:

— Я прошу занести, что связка о переносах сожжена мною полностью и что содержание её мне неизвестно.

Судья спросил, зачем он просит это занести.

— Затем, — сказал Аполлон Гурьев, — что меня об этом будут спрашивать после суда, и я хочу, чтоб был ответ в бумаге.

Его увели.

Ремизов сидел в зале до конца и потом ещё минут пять, когда все уже вышли.

Он думал о том, что письмоводитель за девятнадцать лет службы усвоил ровно одно, зато накрепко: если ответ есть в бумаге, спрашивать перестают.

Справку Свиягина наместник вернул с ответом, что изложенные обстоятельства при проверке не подтвердились.

Он подписал её сам, не давая переписывать писарю, и потом полчаса молчал.

— Это первая ложь, которую я подписал за одиннадцать лет в этой должности, — сказал он наконец.

— Ваше сиятельство...

— Не утешайте. — Тучков-Заречный отодвинул бумагу. — Я её подписал сознательно и знаю цену. Меня беспокоит другое, Андрей Ильич.

— Что?

— То, что мне не было трудно, — сказал наместник. — Я думал, будет трудно. А я взял перо