"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

В конце апреля Ремизов поехал в Заречье.

Тимофей Карлович был в саду. Он сидел на своей скамейке, и книга опять лежала у него на коленях закрытая.

— Проба, — сказал он, не здороваясь.

— Была.

— Отклика нет.

Ремизов сел рядом.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, — сказал старик. — Я спросил.

Он сказал это спокойно, и Ремизов вдруг сообразил, что за все три встречи старик впервые задал вопрос об обряде — и задал его так, как ему только и было можно: не спрашивая ничего.

— Трое чародеев вместо девяти, — сказал Ремизов. — Черновой расчёт трёхсотлетней давности. Старший сказал: проба даёт ответ «да» и не даёт ответа «нет».

— Правильно сказал, — сказал Тимофей Карлович.

— Значит, это ничего не значит.

— Ничего не значит, — согласился старик.

Он смотрел в конец сада, где садовник жёг прошлогоднюю листву.

— Вы у меня в сочельник спрашивали, отчего я перестал добиваться, — сказал он. — А я вам не ответил.

— Не ответили.

— Я отвечу теперь. — Он повернул голову. — У меня было четыре пробы. Первая через два года, потом через шесть, потом через одиннадцать. Четвёртая — через двадцать два.

Ремизов сидел не шевелясь.

— Четыре, — сказал он.

— Четыре, — сказал Тимофей Карлович. — И всякий раз мне говорили одно и то же слово. Помехи.

Он положил сухую руку на закрытую книгу.

— Я вам этого сказать не могу, — сказал он. — Про обряд мне нельзя. Так что вы этого не слышали, и в бумагу это не пойдёт.

— Не пойдёт.

— Вот и хорошо, — сказал старик. — Тогда я скажу и второе.

Он помолчал.

— На четвёртой пробе я спросил чародея, как спрашиваете вы: назовите причины. И он назвал три. Расстояние. Ошибка расчёта. Недостаток силы.

— Мне назвали те же.

— Разумеется, — сказал Тимофей Карлович. — Их и есть три, других не придумали.

Он посмотрел на Ремизова.

— А есть четвёртая, — сказал он. — Её не называют, потому что о ней не спрашивают. Отклика не бывает, когда откликаться нечему.

В саду было очень тихо. Дым от листвы шёл ровным столбом, потому что ветра не было.

— Вы сказали, что мне нельзя верить, будто тела нет, — сказал Ремизов. — Вы сами говорили: считайте, вы хорошо считаете.

— Я и сейчас говорю: считайте, — сказал старик. — Я вам не сказал, что тела нет. Я не имею права этого говорить, и я этого не знаю.

Он закрыл глаза.

— Я вам сказал только, что есть четвёртая причина, — проговорил он. — И что за пятьдесят четыре года её никто ни разу не проверил, потому что для этого надо было бы съездить и посмотреть.

Ремизов ехал обратно, и весь путь до города у него в голове стояло одно слово.

Съездить.

Он повторял его и так и эдак и всякий раз упирался в очевидное: съездить туда нельзя. В том и всё дело. Туда можно только тем самым обрядом, ради которого и нужен якорь, — и круг замыкался.

Он сказал себе это трижды и на четвёртый раз остановил бричку.

Потому что старик, за все три встречи не сказавший ни одного лишнего слова, не оговорился бы.

Он сказал: «надо было бы съездить и посмотреть».

Не «перенестись». Не «пройти».

Съездить.

Ремизов достал книжку и записал первую строку за два месяца.

«Спросить у Забелы: делает ли Гильдия что-нибудь, кроме переноса. Есть ли способ посмотреть, не переходя».

Он посмотрел на эту строку.

Потом приписал вторую, помельче, и после неё уже не думал ни о чём до самого Стрежня:

«И почему за пятьдесят четыре года об этом не спросил никто, кроме старика, которому нельзя говорить».

Верещагу нашли в купальне на Мельничной, куда он ходил по вторникам девять лет подряд.

Ремизов приехал в половине седьмого утра и узнал его сразу, хотя видел последний раз полтора года назад, — по руке с гильдейским перстнем второй ступени, который он тогда, в первую свою зиму, разглядывал через стол.

Ему был тридцать один год.

— Обморок, — сказал банщик. — В парной сомлел, вышел в предбанник и упал. Это, ваше высокородие, каждую зиму у кого-нибудь.

— Сейчас июль.

— В июле тоже бывает, — сказал банщик, но уже не так уверенно.

Штоф работал сорок минут и вышел, вытирая руки.

— Не обморок, — сказал он. — Затылок, слева, край узкий. Как у Свищёва. Как у магистра. Как у всех, кого бьют сзади.

— Уверены?

— Уверен, что он не падал в предбаннике на дощатый пол, — сказал лекарь. — На дощатом полу такого края нет.

Купальня была маленькая: две парные, предбанник, сени и двор с колодцем.

Ремизов обошёл её трижды.

— Кто был во вторник?

— Двенадцать человек, — сказал банщик. — Приказчики с ряду, лавочник Сомов, дьячок.

— Гильдейские?

— Он один.

— В котором часу пришёл?

— В восьмом. Он всегда в восьмом.

— Один?

Банщик замялся.

— С ним был кто-то, — сказал он. — В сенях. Я не разглядел, я в парной был.

— Разговаривали?

— Разговаривали. Тихо, но долго.

— О чём?

— Не слыхал, — сказал банщик. — А только я вам, ваше высокородие, вот что скажу: он в тот вечер был не такой.

— Какой?

— Сердитый, — сказал банщик. — Он всегда весёлый был, разговоры любил. А тут пришёл сердитый и парился один.

— Тот, в сенях, — при нём что-нибудь было?

Банщик наморщился.

— Портфель, — сказал он. — Или папка. Под мышкой держал.

— Он ушёл раньше или позже?

— Раньше. Я его в сенях уже не видал, когда выходил.

— В котором часу?

— Не скажу, — сказал банщик. — У меня часов нет, у меня песочные, и те на полке в парной.

Ремизов вышел во двор и постоял у колодца.

Двор был проходной: ворота на Мельничную и калитка в задний переулок. Калитка не запиралась — банщик сказал, что замок сломан третий год.

— Гринька. Черти двор. И