"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Это хуже.

— Это гораздо хуже, — согласился наместник.

Евстафия Модестовича Ланского в Стрежне знали все, кому случалось делить наследство.

Ему было за пятьдесят, он был круглый, любезный и держал контору на Приказной, через два дома от управы.

— Верещага? — Он огорчился совершенно натурально. — Какое несчастье. Прекрасный был человек. Я с ним работал полтора года.

— В чём состояла работа?

— В свидетельствах, — сказал Ланской. — Ваше высокородие, я стряпчий по наследственным делам. Ко мне идут, когда в доме умирающий и надо оформить волю. Я приезжаю, составляю бумагу, а чтоб потом не оспорили, беру гильдейского.

— Двадцать три раза за год.

— Двадцать шесть, — поправил стряпчий. — Из них двадцать три Верещага, а три другой, когда Верещага был занят.

Он развёл руками.

— Такое у меня дело. Люди умирают ежедневно.

— Сколько вы ему платили?

— Ничего, — сказал Ланской. — Он получал с семьи, двадцать пять рублей по таксе. Я к этому не касался.

— А вы сколько получали?

— По уговору. Обыкновенно два со ста от наследства.

— Самое крупное за этот год?

— Сушков, — сразу сказал Ланской. — Гаврила Тимофеевич, купец первой гильдии. Умер в мае. Сто сорок тысяч.

— Два со ста — это?

— Две тысячи восемьсот, — сказал стряпчий и посмотрел прямо. — Ваше высокородие, я вижу, куда вы клоните, и говорю сразу: это самый большой мой заработок за двадцать лет, я получил его законно, и все бумаги в порядке.

— Свидетельство было?

— Было. Верещага. И, кстати, к вопросу: ему тогда предлагали сверх таксы, а он взял по таксе.

Ремизов поднял голову.

— Кто предлагал?

Стряпчий на мгновение остановился.

— Наследник, — сказал он. — Из благодарности. Дело житейское.

Аграфену Сушкову он нашёл на другой день, в двух комнатах над мучной лавкой, куда она съехала из дома на Соборной в июне.

Ей было сорок два года, она была сухая, прямая и говорила коротко.

— Четыре года, — сказала она. — Я при нём четыре года была. Он последние два не вставал.

— Кто ходил за ним?

— Я. Сиделка приходила на ночь.

— Кто бывал в доме?

— Никого, — сказала Аграфена. — В том и штука, ваше высокородие. Никого. Он старик тяжёлый был, все его боялись, и родня разъехалась ещё при жизни тётки.

— А Ланской?

— Ланской ездил.

— Часто?

Она подумала.

— С осени — раз в две недели. А в мае каждый день.

— Дядя его знал?

— Дядя его знал сорок лет, — сказала Аграфена. — Они по соляному ряду вместе начинали. Ланской ему бумаги вёл.

Ремизов помолчал.

— Аграфена Гавриловна. Вы духовную оспаривали?

— Нет.

— Отчего?

Она посмотрела на него.

— Мне стряпчий сказал: оспаривать нельзя, свидетельство гильдейское, — сказала она. — Тяжба будет три года, а денег у меня три тысячи. Три тысячи на три года тяжбы — это чтоб под конец остаться должной.

— Кто вам это сказал?

— Ланской, — сказала Аграфена Сушкова.

Наследником оказался человек, которого в Стрежне не знал никто.

— Кубрин Аристарх Павлович, — читал Гринька из копии духовной. — Столичный купец, торговый дом «Ланской и Кубрин».

— Ланской?

— Ланской, — сказал писец. — Только не наш. Тут в бумаге сказано: Ланской Модест Евстафьевич.

Кулага у печи открыл один глаз.

— Модест Евстафьевич, — повторил он. — А нашего как?

— Евстафий Модестович.

— Стало быть, сын, — сказал подьячий. — Или отец. У них там через одно имя.

Ремизов взял копию и прочёл её всю, до подписей.

Гаврила Тимофеевич Сушков, семидесяти девяти лет, вдовый, бездетный, оставлял сто сорок тысяч рублей, три дома и лабазы столичному торговому дому «Ланской и Кубрин» — «за многолетнее товарищество и в благодарность за попечение».

Родной племяннице Аграфене Сушковой, ходившей за ним последние четыре года, оставлялось три тысячи и мебель.

Вечером Ремизов положил перед собой книгу треб и открыл на майской странице.

«12 мая. Свидетельство последнего часа. Гаврила Тимофеевич Сушков, купец 1-й гильдии, дом на Соборной. Двадцать пять рублей».

Он прочёл это и хотел перевернуть.

Потом поднёс лампу ближе.

Под строкой, вплотную, той же рукой, но другими чернилами — не майскими, свежее, — было дописано:

«Спросить у Ланского про второй лист».

Ремизов долго на это смотрел.

Потом позвал Гриньку, и они полтора часа перебирали книгу треб страница за страницей, ища другие дописки.

Их было четыре.

«Спросить у Ланского про второй лист» — под майской записью о Сушкове.

«Спросить у Ланского» — под мартовской, о мещанке Дроздовой.

«Второй лист?» — под февральской, о купце Пасынкове.

И последняя, под записью от одиннадцатого июля, за восемь дней до смерти, — не вопрос, а строка:

«Ланской говорит: так заведено. Спросить в Гильдии».

— Он не спросил, — сказал Гринька.

— Откуда ты знаешь?

— Так если б спросил, — сказал писец, — он бы дописал, что ответили. Он же всё дописывает.

Ремизов положил ладонь на книгу.

— Он собирался, — сказал он. — Восемь дней собирался и не спросил.

— Отчего?

— Оттого, что за полтора года он двадцать три раза получил по двадцать пять рублей, — сказал Ремизов. — Пятьсот семьдесят пять. Это его четыре года жалованья, Гринька. Человек, который идёт в Гильдию с таким вопросом, идёт туда и со своей книгой треб.

Он закрыл клеёнчатую обложку.

— И вот тут, — сказал он, — я хотел бы знать одно. Он в тот вторник пришёл в купальню сердитый и парился один. На кого он был сердит?

Свидетельство последнего часа Ремизов увидел через день, в конторе Ланского, и это оказался лист в четверть аршина с гильдейской печатью.

«Сим удостоверяется, что двенадцатого мая сего года, между четвёртым и пятым часом пополудни, купец первой гильдии Сушков Гаврила Тимофеевич, семидесяти девяти лет, находился в здравом разуме и памяти. Чародей второй ступени Верещага Е. С.».

И всё.

— И всё? — спросил Ремизов.

— И всё, — сказал Ланской. — А чего вы ждали?

— Я ждал, что там будет написано, под чем он подписался.

Стряпчий улыбнулся — не насмешливо, а как объясняют приезжему цену на извозчика.

— Ваше высокородие, свидетельство удостоверяет разум, а