"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Кто был понятыми?

— Сиделка и кучер, — сказал Ланской. — Как обыкновенно. Кого в доме нашли, тех и позвали.

— А племянница?

— Аграфена Гавриловна в тот час была в аптеке.

Ремизов посмотрел на него.

— Вы её послали?

— Я её попросил, — сказал стряпчий. — При таких делах родня в комнате мешает. Она бы плакала, а старику и без того было тяжело.

— Разберём, — сказал Ремизов вечером в управе.

Он расчертил лист на три столбца.

— Первое. Что видит чародей?

— Разум, — сказал Гринька.

— Второе. Что видит стряпчий?

— Бумагу.

— Третье. Что видит умирающий?

Писец подумал.

— Тоже бумагу, — сказал он неуверенно.

— Он видит то, что ему покажут, — сказал Кулага. — Ему семьдесят девять, он два года не встаёт и, я полагаю, читает уже плохо.

Ремизов записал.

— Значит, порядок такой. Стряпчий составляет и читает вслух. Умирающий слушает и подписывает. Чародей удостоверяет, что тот в разуме. Понятые удостоверяют, что подписал он сам.

— И где тут щель? — спросил Гринька.

— Щель в том, — сказал Ремизов, — что никто не удостоверяет, что читали вслух то самое, что подписали.

Тридцать одно свидетельство они разбирали неделю.

Обошли двадцать три дома. Разговаривали с наследниками, с сиделками, с кучерами, с соседями. Гринька вёл книгу, Сазонов брал понятых, Кулага сверял копии духовных в нотариальной части.

Картина вышла ровная и на первый взгляд безупречная.

Двадцать шесть дел из тридцати одного — обыкновенные: старик оставил дочери, вдова оставила сыну, бездетный оставил племяннику. Суммы малые: от четырёхсот рублей до девяти тысяч.

Пять дел были другие.

— Пасынков, февраль, — читал Гринька. — Одиннадцать тысяч. Всё — торговому дому «Ланской и Кубрин», за товарищество. Родне — по мелочи.

— Дальше.

— Дроздова, март. Дом и лавка, семь тысяч. Тому же дому.

— Дальше.

— Ошанин, апрель. Четырнадцать тысяч. Тому же.

— Сушков, май. Сто сорок тысяч. Тому же.

— И пятое?

— Кузовлев, июнь, — сказал писец. — Двадцать две тысячи.

Кулага снял очки.

— Пять раз за полгода, — сказал он. — И все пятеро — старые купцы, все бездетные или с дальней роднёй, все два-три года лежачие.

— И все пятеро вели дела через Ланского, — сказал Сазонов.

— Сорок лет вели, — прибавил Кулага. — Я в нотариальной смотрел. Он им бумаги ведёт с молодости.

Ремизов сидел, глядя на список.

— Сто девяносто четыре тысячи, — сказал он. — За полгода. В один торговый дом.

Штоф зашёл в управу к вечеру и застал Ремизова над списком из пяти фамилий.

— Пасынков, Дроздова, Ошанин, Сушков, Кузовлев, — прочёл он через плечо. — Всех пятерых я подписывал.

Ремизов обернулся.

— Вы?

— Городской лекарь один, — сказал Штоф. — Свидетельство о смерти по городу подписываю я.

— Что там было?

— У всех пятерых старость, — сказал лекарь. — Пасынков — восьмидесяти двух лет, водянка. Дроздова — семидесяти шести, грудная болезнь. Ошанин — восьмидесяти. Сушков — семидесяти девяти. Кузовлев — восьмидесяти одного.

— Ничего необыкновенного?

— Ничего, — сказал Штоф. — Андрей Ильич, я знаю, о чём вы спрашиваете, и отвечаю прямо: их не травили, не душили и не морили. Они умерли сами, и умерли бы в те же недели, хоть с духовной, хоть без.

Он сел.

— И вот это, — сказал он, — самое мерзкое во всём деле.

— Отчего?

— Оттого, что убийства нет, — сказал Штоф. — Убийство я бы вам нашёл. А тут пятеро стариков умерли своей смертью, и всё, что с ними сделали, сделали за две минуты до подписи и совершенно законно.

Он посмотрел на список.

— У меня, между прочим, есть шестая, — сказал он.

Ремизов поднял голову.

— Что?

— Мещанка Тихонова, — сказал лекарь. — Умерла в июне. Восьмидесяти четырёх лет. Свидетельства последнего часа не было, и духовной, кажется, тоже.

— Тогда при чём тут она?

— При том, — сказал Штоф, — что за неделю до смерти к ней ездил стряпчий, а через два дня уехал ни с чем. Мне это сиделка рассказывала, у нас с ней общий разговор про пролежни.

— Отчего ни с чем?

— Оттого, — сказал лекарь, — что старуха была глухая, но не дремала.

Торговый дом «Ланской и Кубрин» помещался в столице и в Стрежне не имел ни лавки, ни лабаза.

Он имел контору — комнату на Приказной, ту самую, где сидел стряпчий Евстафий Модестович.

— Разумеется, — сказал Ланской, когда его спросили. — Я в нём товарищ. Двадцать два года.

— Вы стряпчий и вы товарищ торгового дома, которому пятеро ваших доверителей оставили состояние.

— Да.

Он сказал это спокойно.

— Ваше высокородие, я вам объясню, и вы поймёте, отчего я не прячусь. Гаврила Тимофеевич Сушков сорок лет торговал с моим отцом. Пасынков — тридцать. Ошанин — двадцать восемь. Это не чужие люди, это товарищество. У них не осталось ни детей, ни дела. Кому они должны были оставить? Племяннице, которая в жизни лабаза не видала?

— Ей.

— Она через год всё продаст и проест, — сказал стряпчий. — А дом стоит и торгует, и в нём кормится сто сорок человек.

— Это ваше суждение.

— Это их суждение, — сказал Ланской. — Я его записал, а гильдейский удостоверил, что они были в разуме.

Милава Ратмировна приняла его в хранилище, где пахло пылью и клеем и где на шести столах шестеро писарей восстанавливали опись поступлений.

Она стала другая. Не мягче — определённее: за три месяца в ней появилась та спокойная неторопливость, какая бывает у людей, наконец делающих своё.

— Свидетельство последнего часа, — сказала она, выслушав. — Да. Я его считала.

— Как это — считали?

— По пошлине. — Она отложила перо. — Обряд четвёртого разряда, пошлина полтора со ста. Я девятнадцать лет проводила эти строки.

— Сколько их в год по Стрежню?

— Прежде — восемь, десять. — Милава Ратмировна помолчала. — В прошлом году тридцать четыре.

Ремизов сел.

— Вы это заметили?

— Я это провела, — сказала она. — Я, Андрей Ильич, заметила рост и написала в примечании: «увеличение против прошлого года вчетверо». Это моя обязанность, я её