Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Ливерпуль, — сказал Роберт. — Я напишу завтра. Армстронга нам не продадут, у них своя очередь и своё правительство. Блейкли продаст. Шесть будут тут к марту, если повезёт. Четыре, если не повезёт с погодой у Бермуд.

— Шесть к марту, — сказал Джон. — И ещё одно, мистер фон Лёвенштерн. Нашей фамилии в этой истории нет. Вы нанимаете людей от своего имени, мешки покупаете от своего, счета присылаете сюда, моему поверенному, он вас навестит завтра. Если форт выстоит, пусть армия благодарит армию. Если не выстоит, никто не скажет, что Лафайетты вздумали командовать фортами.

Лёвенштерн поклонился. В России, подумал он, это решение заняло бы год, три комиссии и одного великого князя, который всё равно отказал бы. Здесь на него ушла одна бутылка мадеры и четверть часа.

Джон снова посмотрел на сына.

— В следующий раз, Йеремия, спроси меня прежде, чем тратить.

— Вы бы сказали нет, сэр.

— Сказал бы. — Джон отпил мадеры и поставил бокал. — И был бы неправ.

Йеремия ничего не ответил. Лёвенштерн, который по службе привык следить за лицами начальства, заметил, что тот на мгновение перестал дышать.

Экипаж подали к одиннадцати. В холле хозяйка, провожавшая гостя сама, как делают в тех домах, где гостя уже решили оставить за собой, задержала его руку в своей чуть дольше, чем требовала вежливость.

— В воскресенье, мистер фон Лёвенштерн. К обеду. Вы расскажете мне о шведской короне и о тяжбе. — Она улыбнулась. — А я расскажу вам о своих прадедах. У меня их, знаете ли, тоже немало.

[1] 7 ноября 1861 года федеральная эскадра флаг-офицера Дюпона вошла в пролив Порт-Ройял в Южной Каролине и за несколько часов подавила форты Уокер и Борегар. Это было одно из первых крупных поражений Юга на побережье. Вскоре после этого генерал Ли, назначенный командовать обороной побережья Южной Каролины, Джорджии и Восточной Флориды, приказал оставить остров Тайби.

[2] Эдуард Иванович Тотлебен (1818–1884), военный инженер, остзейский немец родом из Митавы. Руководил инженерной обороной Севастополя в 1854–1855 годах. Его земляные укрепления, которые за ночь восстанавливали после дневных бомбардировок, выдерживали огонь союзной артиллерии почти одиннадцать месяцев.

Батарею, стоявшую ближе всех к форту, Гилмор назвал в честь генерала Тоттена. Ещё зимой назвал, когда таскал её на Тайби по ночам: шестьдесят человек на канатах, тринадцатидюймовая мортира на салазках, болото по пояс, и ни одного фонаря, чтобы мятежники с валов не увидели, что делается у них под носом. Назвал отчасти из почтения, отчасти из озорства. Главный инженер армии Соединённых Штатов, генерал Джозеф Тоттен, писал когда-то, что бомбардировать Пуласки с Тайби — всё равно что бомбардировать Скалистые горы. Гилмор собирался доказать, что Скалистые горы тоже можно пробить, если знать, чем.

Утром десятого апреля он стоял на бруствере батареи Тоттен и смотрел в трубу на форт, до которого было тысяча семьсот ярдов воды и болота. В восемь часов вернулся лейтенант Уилсон с белым флагом и ответом коменданта. Ответ был в одну строку, и Гилмор, прочтя, невольно усмехнулся: «Я здесь, чтобы защищать форт, а не сдавать его»[1]. Юнец, подумал Гилмор. Двадцать пять лет. Через два дня этот юнец будет пить с ним кофе на Тайби и объяснять своему губернатору, почему у него не оставалось выбора.

В восемь пятнадцать заговорили мортиры.

К полудню Гилмор понял, что мортиры не нужны, как он и писал в докладных. Бомбы ложились во двор форта, рвались в воздухе над валами, и толку от них было ровно столько, сколько от фейерверка над ратушей. Зато нарезные пушки, пять Пэрротов на батарее Сигел и тяжёлые Джеймсы на батарее Макклеллан, делали своё дело. Он видел в трубу, как снаряд за снарядом ложится в одно и то же место, в юго-восточный угол, туда, где стена смотрела прямо на Тайби, и как от кирпича после каждого попадания поднимается красное облако.

Только облако было не совсем красным.

Он заметил это ещё в феврале, когда впервые разглядел форт в хорошую трубу с батареи, которую потом назовут Линкольн. Юго-восточный фас выглядел иначе, чем на старых планах. Ниже амбразур, под верхним рядом кирпичной кладки, стена была одета толстым пологим откосом, серым, почти белым под солнцем, будто кто-то привалил к ней песчаную дюну. Разведчики из негров, перебежавших с Кокспура, говорили, что всю зиму там работали сотни людей, возили песок баржами с отмелей и таскали мешки. Гилмор тогда записал это в журнал и решил, что мятежники тратят силы впустую. Песок не остановит нарезной снаряд.

Теперь он видел, что остановит.

Снаряды Пэррота уходили в серый откос и пропадали. Не рвались, не выбивали кирпич, просто исчезали, как уходит в воду брошенный камень. Над откосом взлетал фонтан песка, опадал, и через минуту на том месте нельзя было разглядеть и следа. Попадали выше, в голый кирпич над откосом, — там стена крошилась, как ей и положено. Но выше было уже почти не стена, а парапет.

К трём часам дня форт ответил.

Первый выстрел Гилмор услышал раньше, чем понял, откуда он. Звук был другой, не тупой гул гладкоствольной колумбиады, а короткий и злой, с каким-то жадным присвистом. Снаряд прошёл над батареей Сигел, ударил в песок за ней и взорвался. Второй лёг в бруствер. Третий — в амбразуру, и одного из Пэрротов вместе с расчётом не стало.

— Нарезные, — сказал кто-то рядом. — Откуда у них нарезные, сэр?

Гилмор не ответил. Он смотрел в трубу на валы. Там, над юго-восточным углом, между двумя амбразурами, стоял человек в тёмном штатском сюртуке, с чем-то вроде теодолита на треноге, и показывал рукой вправо, туда, где стояла батарея Сигел. Потом нагнулся к кому-то у орудия. Орудие повернулось.

К вечеру десятого Гилмор потерял два Пэррота и одиннадцать человек. Пролом в юго-восточном углу всё-таки открылся: над откосом, где кладка была голой, образовалась щель в два каземата шириной. В любом другом случае, подумал Гилмор с горькой гордостью, которую потом не решится записать в журнал, этого было бы достаточно. Любой инженер Европы, увидев такой пролом, дал бы форту сутки. Но это был Юг.

Ночью, когда батареи замолчали, он снова поднялся на бруствер. С реки со стороны Саванны шли огни. Два, три, четыре. Пароходы, без опознавательных фонарей, шли к Кокспуру, и никто им не мешал: батареи на Джонсе, которые должны были перекрыть реку ещё в феврале, так и не удалось поставить, потому что