Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Хватит с избытком. Не спеши стрелять, цель выбирай, как учил. Спешка убивает быстрее пули. И не жги весь ящик за первый час — мы тут не на полчаса встали.

Он кивнул слишком часто, и я пошёл дальше — туда, где Майкл Хоскинс-младший, племянник того самого старого стрелка Йеремии, которого я запомнил ещё на вокзале в мае прошлого года, деловито обустраивал себе позицию в неглубокой промоине, будто собирался провести там неделю, а не час-другой.

— Утро доброе, капитан. Погодка для прогулки, — сказал он с той мрачной иронией, которая у бывалых солдат заменяет молитву.

— Доброе, Хоскинс. Держись подальше от гребня, пока не начнётся.

— Слушаюсь.

Дальше, у самого края позиции, я нашёл сержанта Дойла, изучавшего в бинокль — трофейный, добытый бог весть где — противоположный склон, насколько позволял туман.

— Видно что-нибудь?

— Ничего, сэр. Туман стоит стеной. Но там кто-то есть, я слышу — лошади ржут, колёса скрипят. Много. — Он опустил бинокль. — Ящики с патронами я велел от обоза подтащить, пока темно было, разложил по позиции — по одному на каждые два-три человека. Если сегодня надолго встанем, лишним не будет.

Больше он сказать не мог, да и я не мог у него больше спросить — то, что происходило по ту сторону тумана, было для нас такой же тайной, как и для генералов в штабах, разве что у тех были карты и донесения, а у нас — только слух да ожидание.

Слух дошёл до меня накануне вечером, через третьи руки, от штабного капитана, который слишком любил почесать языком: будто сам генерал Ли, разбирая донесения о минувших стычках кампании, спросил, кто командует той ротой в пятнистых мундирах, что второй месяц держит потери ниже всех в бригаде. Я не знал, правда ли это, и не хотел строить на слухе никаких надежд — капитану моего чина не полагалось знать, что думает командующий армией, да и не мог я тратить утро на подобные мысли. Достаточно было того, что я знал наверняка: туман скоро сойдёт, гул на севере рано или поздно докатится и до нас, и тогда все теории насчёт строя и укрытий будут проверены не словом, а свинцом.

Гул на севере тем временем не стихал — наоборот, нарастал, будто гроза, что никак не разразится над головой, а всё бродит где-то за холмами. Один раз донёсся и другой звук, тоньше и страшнее — то ли крик, то ли вой, сотни голосов разом, — и тут же стих, поглощённый расстоянием и туманом. Что это было, я не узнал ни в тот день, ни много позже: слишком многое творилось тогда вдоль всей этой реки, слишком многие голоса кричали в то утро одновременно.

Я в последний раз прошёлся вдоль позиции, проверяя, у кого сколько патронов, кто где залёг, и сел на корточки за грудой камней у самого края обрыва, откуда открывался вид на мост — узкий, каменный, три пролёта, — и на дорогу за ним, всё ещё пустую, всё ещё укрытую туманом. Где-то там, за этой белёсой завесой, уже наверняка строились колонны, которым предстояло сегодня перейти этот мост, — сколько их, кто ими командует, когда они двинутся, я не знал и знать не мог. Ждать. Это было единственное, что я твёрдо знал в то утро: скоро они придут именно сюда, и туман, который сейчас укрывал нас не хуже наших пятнистых мундиров, скоро сойдёт и оставит всех нас на виду друг у друга — в самом буквальном, кровавом смысле этого слова.

* * *

Туман сошёл почти внезапно, будто кто-то отдёрнул занавес — и в разрыве белёсой пелены открылась дорога за мостом, забитая синими мундирами. Колонна за колонной, плечом к плечу, барабаны отбивали шаг, знамёна полоскались над строем — красиво, чёрт возьми, красиво до того, что на секунду я забыл, что смотрю на людей, которых через минуту прикажу убивать.

— Приготовиться, — сказал я тихо, и приказ пополз вдоль позиции от человека к человеку, не выкриком, а шёпотом, передаваемым из уст в уста, — незачем было выдавать, сколько нас тут и где именно.

Первый полк федералов свернул с дороги к мосту — узкому, каменному, три пролёта, — и колонна стала перестраиваться, сжимаясь, чтобы пройти по нему в четыре человека по фронту. Тумбс со своими открыл огонь первым, залпом, с грохотом и клубами белого дыма, и передние ряды колонны словно споткнулись о невидимую стену — упало сразу человек двадцать, кто-то с криком, кто-то молча, будто марионетке разом обрезали нити.

Я дал своим ещё три секунды — ровно столько, сколько нужно было, чтобы федералы, оглушённые первым залпом, замешкались, начали перестраиваться заново, — и тогда скомандовал:

— Огонь по офицерам. Дойл — левый фланг, Хоскинс — центр моста. Остальные — по готовности, цель выбирать самим. И ещё парни, кого сегодня убьют, добавки к каше на ужин не получит!

Секунду в ответ повисла оторопелая тишина — несколько человек недоумённо переглянулись, не сразу поняв, шутит капитан или всерьёз собирается урезать паёк погибшим, — а затем кто-то из задних рядов, кажется, Хоскинс, издал сдавленный, почти истерический смешок, и следом за ним прыснули ещё двое. Нелепость самой мысли — мертвецу дела нет до каши — оказалась настолько абсурдной, что действие подействовало лучше любой торжественной речи о храбрости: люди рассмеялись там, где секунду назад стояли, окаменев от подступающего страха, и с этим смехом что-то в воздухе неуловимо разрядилось, будто выпустили пар из перегретого котла.

— Значит, лучше уж выжить, капитан, — крикнул кто-то в ответ, всё ещё посмеиваясь, — каша-то у нас нынче неплохая!

Я и сам не вполне понимал, откуда вырвалась эта фраза, — она просто всплыла в голове сама собой, тем же необъяснимым образом, каким иногда всплывали и другие обрывки из другой, прежней жизни, — но, видя, как расправились плечи у людей вокруг, как дрогнувшие было руки увереннее легли на приклады винтовок, я понял: эта нелепая, мрачная шутка, что случайно родилась, судя по всему, задержится с нами надолго.

Раздался неровный треск — не слитный залп — россыпь выстрелов, неровная, рваная, но от этого не менее смертоносная. Я видел, как офицер на коне у самого въезда на мост — молодой, в новеньком мундире, с саблей, поднятой над головой для команды к броску, — вдруг откинулся назад в