Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Утром одиннадцатого пролом был завален мешками.

Гилмор бил по нему до полудня. Мешки разлетались, песок сыпался в ров, и снаряды, проходя в пролом, должны были, по всем расчётам, пересечь двор и ударить в северо-западный бастион, туда, где на старых планах форта значился главный пороховой погреб. Гилмор знал этот план наизусть. Он рассчитал угол ещё в марте. Он ждал взрыва.

Взрыва не было.

Снаряды пересекали двор и били в бастион, в котором, судя по всему, не было ничего, кроме земли. А прямо за проломом, в глубине двора, за ночь выросла ещё одна насыпь, поперечная, высотой в человеческий рост и ещё выше, и снаряды, прошедшие через мешки, зарывались в неё так же тихо, как вчера зарывались в откос.

В два тридцать, в тот самый час, когда он обещал генералу Хантеру белый флаг, над фортом по-прежнему висел красно-белый флаг Джорджии.

Двенадцатого у батарей на Тайби кончились снаряды для Пэрротов. Их было много, их везли из Нью-Йорка всю зиму, и их должно было хватить на три осады такого форта. Их не хватило на одну. Тринадцатого пришла депеша из Вашингтона: генералу Макклеллану на полуострове нужны люди, и два полка из отряда Хантера надлежит отправить в Виргинию немедленно. Штурм через протоку, под огнём нарезных пушек, с лодок, которых у Хантера не было, не обсуждался даже на военном совете.

Пятнадцатого начали снимать орудия.

Вечером последнего дня Гилмор сидел в палатке и писал рапорт. Он писал долго, обстоятельно, как всегда: о дистанции, о калибрах, о весе заряда, о глубине проникновения снаряда в кирпич. Он написал, что нарезная артиллерия способна пробить каменное укрепление на дистанции свыше мили, и что это доказано опытом, и что все каменные форты на побережье Соединённых Штатов отныне следует считать устаревшими. Всё это было правдой. Он оказался прав во всём, о чём спорил с Тоттеном.

Потом он долго сидел над последним абзацем, где полагалось написать, почему форт не взят. Написал: «Противник, по-видимому, располагал инженерными средствами и знанием, не предусмотренными нашей разведкой». Прочёл, зачеркнул слово «знанием» и оставил так.

Через две недели, в последних числах апреля, в сумерках, Антон фон Лёвенштерн стоял на юго-восточном валу форта Пуласки. Под ногами у него был песок, который он всю зиму возил сюда баржами. Рядом стоял полковник Олмстед, заметно постаревший за один апрель.

По реке от Саванны шли пароходы. Первым шёл тот, что пах когда-то свежей краской, с белыми буквами на чёрной корме. За ним ещё два. Они прошли мимо Кокспура, мимо тёмного пустого Тайби, где на берегу ещё виднелись развороченные брустверы брошенных батарей, и вышли туда, где серая вода реки становилась серой водой океана.

Гарнизон на валах кричал. Олмстед снял фуражку. Лёвенштерн смотрел вслед огням, пока их не скрыла темнота, и думал о Севастополе. О том, что валы там стояли одиннадцать месяцев. О том, что город всё равно сдали, в сентябре пятьдесят пятого, когда французы взяли Малахов курган, и что крепость держится, пока её чинят, но ни одну крепость нельзя чинить вечно.

Потом он спустился с вала и пошёл смотреть, сколько мешков осталось на складе.

[1] Подлинный ответ полковника Чарльза Олмстеда на требование о сдаче 10 апреля 1862 года: «I am here to defend the Fort, not to surrender it».

[2] В реальности форт Пуласки пал 11 апреля 1862 года, после тридцати часов бомбардировки. Нарезные орудия капитана Гилмора пробили юго-восточный угол, снаряды через пролом стали угрожать главному пороховому погребу, и Олмстед капитулировал. После падения форта устье Саванны было закрыто для прорывателей блокады до конца войны, а каменные береговые укрепления во всём мире с тех пор считались устаревшими. Гилмор получил звание бригадного генерала.

Туман поднимался с воды медленно, неохотно, слоями — будто сама река не хотела расставаться с ночной прохладой. Я стоял на бровке высокого берега над Антиетем-Крик и не мог разглядеть даже противоположный склон, не то что позиции федералов за рекой. Только звук: где-то далеко, левее и севернее, уже гудело — глухие, частые удары, будто исполинский кто-то методично забивал сваи в землю. Кукурузное поле, сказал мне ещё час назад один из адъютантов, скакавший мимо с донесением, не останавливаясь. Или лощина. Я не знал точно, и знать не мог — весь мой мир в это утро сузился до полосы берега шириной в четверть мили, моста внизу и людей, которых я расставлял по местам с рассветом.

Марш накануне ночью запомнился обрывками — скрип колёс, чей-то приглушённый кашель в темноте, запах дыма от чужих костров, мимо которых мы проходили колонной, не останавливаясь. Спать почти не пришлось: три часа урывками на голой земле, завернувшись в шинель, прежде чем сержант Дойл растолкал роту ещё затемно. К позиции подошли, когда небо только-только начинало сереть, и с тех пор я не присел ни разу.

— Капитан Лафайетт, — окликнул меня один из офицеров Тумбса, подходя ближе с той смесью любопытства и недоверия, с которой на нас смотрели последний год все, кто видел роту впервые. — Не по уставу это у вас. Люди должны стоять в линии, чтобы командир их видел, чтобы огонь был кучный.

— Так и стоят, — ответил я, не отрываясь от берега. — Просто врагу их видно хуже.

Он хмыкнул, не то одобрительно, не то с сомнением, и отошёл к своим — те уже выравнивались вдоль гребня знакомым, привычным строем, плечом к плечу, штыки на солнце, там, где оно всё же пробивалось сквозь туман, поблёскивали ровной сверкающей линией. Мои же люди растекались по неровностям берега — кто за валун, кто в промоину, кто просто вжимался в траву там, где куст давал хоть какое-то укрытие. Со стороны это, наверное, выглядело как беспорядок. Я знал, что это не беспорядок.

Прошёл вдоль позиции, как делал перед каждым боем, — не столько по необходимости, сколько потому, что людям нужно было видеть, что командир идёт вдоль строя, даже если строя как такового и не было. Капрал Медоуз, самый молодой в роте, восемнадцати ещё не было, сидел за камнем и старательно, в третий уже раз, протирал замок винтовки, хотя чистить там было решительно нечего.

— Патронов хватит, капрал?

— Сорок два, сэр.