Сталь и хлопок - Руслан Мухич
— Не геройствуй сверх нужного, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Мёртвый герой семье не нужен. Нужен живой племянник.
Отец стоял чуть в стороне, у самых перил, и, когда пришла его очередь, не сказал ничего лишнего — просто протянул руку для пожатия, задержал её на секунду дольше обычного и произнёс со своей всегдашней сухой иронией:
— Постарайся не заставлять мать разбирать траурный гардероб раньше срока. Это утомительно.
Это было настолько по-лафайеттовски, что я едва не рассмеялся сквозь ком в горле. Мы с Йеремией сели в сёдла почти одновременно — он бросил последний взгляд на мать, которая уже снова успела превратиться в непроницаемую статую, я — на заплаканное лицо своей. Кто-то из слуг открыл ворота. И мы поехали к вокзалу, оставляя позади дом, полный людей, которые не знали, доведётся ли им увидеть нас снова.
У поворота на вокзальную дорогу мы столкнулись с небольшой кавалькадой — и среди всадников, разодетый в новенький, ещё не обмятый на плечах мундир, ехал Такер Эймс. Шрам над бровью — мой подарок ему с той дуэли — белел на загорелой коже, стягивая бровь чуть выше обычного, отчего лицо его казалось теперь всегда слегка удивлённым, даже когда он явно ничему не удивлялся.
Мы обменялись поклонами — ровно такими, каких требовали приличия, ни на дюйм больше и ни на градус теплее. Ни слова. Только взгляды, задержавшиеся друг на друге на секунду дольше положенного, и что-то в его глазах, что мне не понравилось — не злоба даже, а какое-то насмешливое, довольное спокойствие человека, знающего то, чего не знаешь ты.
Когда его кавалькада скрылась за поворотом, Йеремия усмехнулся, поправляя поводья.
— Слыхал? Такер, стало быть, через папашу тёпленькое местечко себе выбил — при штабе генерала Ли. Не в строю, не под пулями — писарем при обозе, считай. — Он фыркнул с той лёгкой юношеской презрительностью, с какой кавалерист говорит о штабных. — Ну да выскочки, что с них взять. Такие всегда норовят поближе к сену, да подальше от огня.
Я хмыкнул про себя. Штаб Ли — это не просто тёплое место вдали от пуль. Это перекрёсток, через который проходят все приказы, все донесения, вся та бумажная кровь войны, которую никто не замечает, пока она не подводит тебя в самый неподходящий момент. Тогда я ещё не знал, насколько окажусь прав.
Вокзал к тому часу уже опустел наполовину — основная волна отбыла ещё в апреле, и оставшиеся составы шли реже, без той истерической праздничности, что провожала первых добровольцев. Не было ни оркестра, ни толп с флагами — только деловитая, чуть усталая суета последних отправок: носильщики, грузчики, offиceры, сверяющие списки.
Роты уже ждали на платформе — обе, вытянутые в две неровные колонны по разные стороны от путей. Кавалеристы Йеремии грузили лошадей в скотские вагоны — те шли неохотно, всхрапывая на дощатых сходнях, пока солдаты уговаривали их вполголоса, кто лаской, кто крепким словцом. А чуть поодаль, у соседнего вагона, стояла моя рота.
Первое, что бросалось в глаза, — цвет. Пока по всей платформе рябило от серого сукна, золотого шитья, начищенных пуговиц и щегольских кепи, мои люди стояли одним сплошным неровным, расплывавшимся с расстояния, пятном буро-зелёного и грязно-жёлтого — рисунок, который я сам придумал зимой, мучая наших портних неровными, бесформенными разводами вместо привычной глади мундира. Издалека это действительно напоминало не форму, а какую-то болотную порчу, расползшуюся по сукну.
На нас откровенно глазели. Кто-то из офицеров соседнего полка, щеголеватый лейтенант в идеально сидящем сером мундире, ткнул пальцем в сторону моих людей и что-то громко сказал спутнику — оба заржали. Пожилая дама у края платформы, провожавшая, видно, кого-то из родных, посмотрела на моих стрелков с нескрываемой брезгливостью, будто те явились с охоты, а не на войну.
Но, впрочем, даже на вокзале, среди ровных линий и чётких углов, форма делала своё дело — не растворяя человека вовсе, для этого здесь было слишком мало пятен и слишком много света, — но ломая его силуэт ровно настолько, чтобы взгляд спотыкался, не находя привычной чёткой фигуры там, где ждал её увидеть. Я заметил, как тот лейтенант, отсмеявшись, на миг потерял взглядом моего сержанта, стоявшего у штабеля ящиков в паре десятков шагов от него — прищурился, повёл головой, будто протирая глаза, и только через секунду снова выцепил его взглядом среди досок и теней. Мелочь, пустяк на вокзале, среди бела дня. Но я уже знал: там, куда мы направлялись — среди кустарника, дыма и перепаханной снарядами земли, — этот же самый пустяк однажды станет разницей между тем, кто вернётся домой, и тем, кто нет. Просто пока, кроме меня, этого никто ещё не понимал. Йеремия, подходя ко мне через платформу, замедлил шаг и оглядел роту с откровенным недоумением.
— Генри... это что за кошмар болотного цвета? — Он даже снял шляпу, будто хотел получше рассмотреть. — Мне казалось, я в курсе всех твоих затей с ротами, но такого мне никто не докладывал.
— Тактика, — коротко ответил я, наблюдая, как один из моих сержантов рявкает на солдата, замешкавшегося с погрузкой ящиков. — Строй идёт сомкнутым каре, ярким пятном, чтобы все видели, где свои, где чужие — это годилось при Ватерлоо. Мои люди будут воевать иначе: рассыпным строем, из-за укрытий, на дистанции. Красивый мундир хорош на параде и заметен издалека — а издалека замеченным будет не выгодно. Помяни мои слова, Йер.
Йеремия покрутил головой, глядя то на моих людей, то на щеголеватых офицеров, всё ещё пересмеивавшихся у соседнего вагона.
— Ну, знаешь, звучит-то разумно... но видок у них, прости Господи, будто вас не в армию призвали, а с чьего-то огорода сняли. — Он усмехнулся, впрочем, без злобы. — Хотя ты и с дрянью своей плесневелой, и с этим заводом вечно всех удивлял, а потом оказывался прав. Посмотрим.
Паровоз впереди коротко и хрипло свистнул, выпуская клубы пара вдоль платформы, и я в последний раз обернулся, окидывая взглядом