Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Армия согласится, если это не будет стоить казне ни цента. И если попросит кто-нибудь, кого генерал не сможет не принять.

— Такой человек найдётся. — Лафайетт снял перчатку и протянул руку. — С полковником Олмстедом я поговорю сам, завтра. С генералом поговорит мой отец, как только узнает, что я уже потратил на это его деньги. Хотя, строго говоря, деньги будут мои. — Улыбка вернулась, быстрая и острая. — Контракт вам пришлют сегодня вечером, мистер Лёвенштерн. Куда?

— Отель «Пуласки».

— Разумеется. — Лафайетт уже спускался по лестнице, потом обернулся через плечо. — И вот ещё что. Мой отец терпеть не может, когда ему рассказывают, как было дело, после того, как дело сделано. Поэтому вы расскажете ему первым, и лучше за ужином. Готовьтесь, моя матушка спросит вас о ваших предках раньше, чем о ваших валах.

Он сбежал к причалу, и через минуту оттуда донёсся его голос: он весело и толково кричал на кого-то, кто, судя по ответам, уже уступал.

Лёвенштерн постоял у перил ещё немного. Туман над рекой редел, и за ним проступала серая вода, уходившая к морю, к Кокспуру, к Тайби. Он вспомнил четвёртый бастион в апреле пятьдесят пятого, солдата, который засыпал землёй пробоину в бруствере и пел, и того же солдата через час, но уже без руки. Вспомнил Тотлебена, который говорил, что крепость держится не стенами, а тем, насколько быстро её чинят.

Потом поднял воротник и пошёл в гостиницу ждать контракта.

* * *

Контракт принесли в гостиницу в шестом часу, а вместе с ним записку в три строки, написанную той же рукой, что и подпись на контракте: ужин в восемь, сюртук, не мундир, экипаж пришлют. Лёвенштерн прочёл записку дважды, первый раз по-английски, второй про себя по-немецки, чтобы убедиться, что понял правильно. Потом достал из сундука единственный приличный сюртук, в котором два года назад представлялся правлению дороги, и долго чистил его щёткой.

Дом стоял на одной из тихих площадей к югу от Бэй-стрит, за чугунной оградой и двумя магнолиями, чёрными и глянцевыми в свете фонаря. Лакей принял у него шляпу так бережно, будто шляпа была дорогой. В холле пахло воском, апельсинами и кофе, настоящим, каким в городе уже месяц никто не пах.

За столом сидели пятеро. Хозяин, мистер Джон Лафайетт, был крупным человеком лет шестидесяти, с тяжёлой челюстью и спокойными глазами. Он пожал Лёвенштерну руку, сказал «добро пожаловать» и больше за весь обед не произнёс и двух десятков слов. Хозяйка — прямая седая дама с живыми светлыми глазами. Ещё одна дама, помоложе, с золотыми волосами, и её муж, столь же хмурый и молчаливый, как и хозяин дома. И Йеремия, уже без мундира, в тёмном сюртуке, в котором он выглядел моложе и отчего-то опаснее.

Суп ещё не успели унести, когда хозяйка повернулась к гостю.

— Лёвенштерн, — сказала она, пробуя фамилию, как пробуют вино. — Мне сказали, вы из России, мистер фон Лёвенштерн. Но фамилия ведь немецкая?

— Из Риги, мадам. — Лёвенштерн поставил ложку. — Это Лифляндия, одна из балтийских губерний. Немцы живут там со времён Ливонского ордена. Мы подданные русского императора, но говорим по-немецки и молимся по-лютерански.

— Ордена? — переспросила миссис Лафайетт тем ровным голосом, каким уточняют цену. — Рыцарского?

— Рыцарского, мадам. Мой предок пришёл туда в четырнадцатом веке, если верить матрикулу.

— Матрикулу?

— Родословной книге рыцарства, мадам. У нас её ведут строже, чем церковные записи. Мой отец верил каждому её слову. Я, признаться, никогда не проверял.

Миссис Лафайетт чуть наклонила голову, как наклоняют её над счётом, в котором сошлись все цифры.

— Вы слышите, Джон? Четырнадцатый век. — Она снова повернулась к гостю. — А «фон» ведь означает, что вы дворянин? Я слышала, у немцев бывают бароны.

— Бывают, мадам.

— А вы?

— Это у старшей ветви, мадам. Моя семья относится к побочной. Это долгая история, и в ней участвуют несколько прадедов, две дуэли, одна тяжба и шведская корона. Боюсь, я сам её не вполне понимаю.

— Вот и прекрасно. — Миссис Лафайетт отпила вина. — Значит, вы расскажете мне её в воскресенье, а я помогу вам понять. Я разбирала и не такие.

Йеремия, сидевший напротив, уткнулся в тарелку. У него дрожали плечи.

Дама с золотыми волосами сказала что-то вполголоса по-французски, обращаясь к Лёвенштерну. Он ответил, не задумываясь, и тут же почувствовал, как отпускает напряжение, с которым он с утра подбирал английские слова. Французский он знал с детства, как все в его кругу, и говорил на нём едва ли не лучше, чем на русском или родном немецком, и уж точно лучше, чем на языке этой страны.

— Вы ведь были в Севастополе, месье? — спросила она. — Мой племянник сказал.

— Был, мадам.

— Моя семья тоже знает, что такое осада. — Она чуть улыбнулась. — Наша семья находилась по ту же сторону стены. На Сан-Доминго, в девяносто первом году. Мой дед рассказывал, что крепость держится, пока её кто-нибудь чинит. Остальное — вопрос времени.

Лёвенштерн поднял на неё глаза. Почти слово в слово это говорил Тотлебен.

— Ваш дед был мудрым человеком, мадам.

— Мой дед был разорённым человеком, месье. Это иногда одно и то же.

Больше о войне за столом не говорили.

После обеда дамы вышли, и мистер Джон Лафайетт без слов повёл мужчин в кабинет. Там он налил всем мадеры, сел за стол и посмотрел на сына.

— Рассказывай.

Йеремия рассказал коротко и толково, так же, как утром на мостках, только без улыбки. Про погреб, про песок, про нарезные пушки. Про сумму. Про то, что контракт подписан сегодня в четыре и отослан в гостиницу в пять.

— Один рейс из Нассау, — сказал Уильям, не поднимая головы. — Если придёт полный, с хинином. Полтора, если с сукном.

— Я знаю, дядя, — сказал Йеремия.

Мистер Джон Лафайетт повернулся к гостю.

— Почему вы пришли к моему сыну, мистер фон Лёвенштерн, а не к генералу Ли?

— Я писал инженеру округа, сэр. Мне вернули записку.

— Почему?

— Потому что я штатский. Потому что я русский. И потому что генерал Ли сам строил этот форт. — Лёвенштерн помолчал. — Никто не любит слушать, что его дом сгорит, сэр. Особенно от иностранца, который строит железные дороги.

— А мой сын любит?

— У вашего сына пять пароходов у причала, сэр, и ни один не выходит в море.

Мистер Джон Лафайетт долго смотрел на него, потом кивнул.

— С генералом я поговорю сам. Он будет рад, если это не будет стоить ему ни людей, ни денег, а хорошего инженера у него