Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Есть, сэр.

Рэнсом тем временем откупорил графин, который принесли из ледника — стекло тут же запотело в тёплом ночном воздухе, — и разлил по трём стаканам что-то янтарное, явно неразбавленное.

— Виски, доктор? — он протянул третий стакан Шульцу почти машинально, не глядя.

— Нет, благодарю, — отозвался тот, вытаскивая вместо этого из внутреннего кармана свою неизменную фляжку с холодным кофе.

Хейл, уже раскуривший трубку, выпустил облако дыма и хмыкнул с наигранным сожалением:

— Опять? Доктор, побойтесь бога. Когда вы уже бросите эту свою привычку? Раньше-то вы были не дурак выпить.

— Мало ли что было раньше, — сухо ответил Шульц, отвинчивая флягу.

— Он же теперь образец добродетели, — вставил Рэнсом, пряча улыбку за краем стакана. — Пример для пациентов. Как это он говорит — organismus, отравленный алкоголем, не может...

— Не может правильно бороться с заразой, — закончил за него Шульц с достоинством человека, которому надоело оправдываться перед одними и теми же людьми уже который месяц. — Я лечу людей от лихорадок и не собираюсь сам заливать себя бурбоном, пока говорю им беречь здоровье. Смейтесь, сколько хотите, господа.

Я тоже улыбнулся и взял свой стакан, полный холодного, крепкого, с дымными нотками бурбона, — и тут же повисла та неловкая пауза, что бывает, когда людям вручили будущее, а они ещё не знают, куда его деть. Комары зудели над беседкой, кто-то из цеховых сторожей прошёл вдалеке с фонарём, и первым не выдержал Рэнсом — отставил стакан, посерьёзнел разом:

— При всём уважении, мистер Лафайетт... на кой чёрт вам это баловство? Война эта. У вас тут всё — заводы, контракты, беседки эти, сад целый, виски вон какой на леднике. Вы, по слухам, с губернатором чаи гоняете. И вы что творите — бросаете всё и в солдаты, под пули. Не моё это дело, конечно, только вот не возьму этого я в толк, хоть убей. Вы здесь на своём месте, как никто во всей Джорджии.

Хейл кивнул, соглашаясь без слов. Я усмехнулся — не потому, что вопрос был глупым, а потому что ответ на него был очень лёгким для меня — таким лёгким, что аналитик внутри даже насторожился.

— Мои друзья там. Мои братья там. Моя репутация там — Я взял со стола шляпу, лежавшую на скамье рядом с графином. — Считайте это предложением, от которого я не могу отказаться.

Шульц задумался на секунду, а потом медленно, с удовольствием, будто пробуя фразу на вкус, повторил её:

— Предложение, от которого нельзя отказаться… Как метко сказано — произнёс он вслух, покачивая головой с искренним уважением человека, ценящего меткое слово больше, чем деньги, которые я ему только что подарил. Он не мог знать, что я процитировал человека из фильма, который будет снят через сто с лишним лет. Я и сам порой уже забывал.

Дом дяди Джона в то утро был похож на растревоженный улей — с той разницей, что улей суетится молча, а тут не смолкали голоса, скрип половиц под беготнёй слуг, стук сундуков о крыльцо. Двое отбыли ещё в конце апреля — Льюис и Бенедикт уехали с первой волной, едва пришли вести о Самтере, и дом с тех пор так и не отошёл от той, первой разлуки. Теперь настал черёд второй — моей и Йеремии.

Йеремия стоял у крыльца уже в форме, непривычно ладно сидевшей на его сухощавой фигуре, и придирчиво осматривал притороченный к седлу карабин — один из первых, что сошли с моего завода специально для кавалерии, и были отдельно проверены, пристреляны и подогнаны по руку каждого из кавалеристов Йеремии индивидуально. Это было дорого, долго, и непроизводительно — но это было минимумом того, что я мог для них сделать. Помню, как один из старых стрелков Йеремии — Джед Хоскинс, немолодой уже мужчина, повидавший ещё мексиканскую войну мальчишкой при обозе, — подошёл ко мне сам, без вызова, снял шляпу и долго мялся, прежде чем выговорить то, что хотел.

— Мистер Генри, — сказал он наконец, комкая шляпу в узловатых пальцах, — я двадцать лет под ружьём, разного повидал. Мне всегда если казённое давали — бери, что дают, не нравится — пошёл вон. А вы... вы велели, чтоб под мою руку подогнали, спросили, левша я или нет, ложе подрезали, чтоб мне сподручно было. Двадцать лет такого никто не спрашивал.

Он неловко замолчал, будто устыдившись собственной многословности — не в привычках было у таких людей, как он, рассыпаться в благодарностях перед хозяином.

— Буду беречь её пуще глаз своих, сэр, — выговорил он напоследок, уже отступая. — Богом клянусь.

Всю весну Йеремия ждал этой партии, как ждут письма от невесты, слал мне записки через день: скоро ли, хватит ли на весь эскадрон, не подведут ли механизмы на скаку. Теперь, когда винтовки наконец были при нём, ему, казалось, не терпелось убраться отсюда поскорее — не от нелюбви к дому, а от юношеского нетерпения, которое не выносит долгих прощаний.

Тётя Мэй стояла чуть поодаль, прямая, как всегда, руки сложены на груди платья, в котором она обычно принимала гостей — сдержанного серого, застёгнутого на все пуговицы, будто броня. Она из всех женщин в доме держалась лучше прочих: ни слезинки, ни дрожи в голосе, пока не дошла очередь обнимать Йеремию. И тут я увидел, как на мгновение — одно короткое мгновение — её лицо дрогнуло, будто трещина прошла по фарфору. Она обхватила его резче, чем позволяли приличия, прижала к себе крепче, чем позволяла её всегдашняя сдержанность, и тут же, устыдившись самой себя, отпустила и отступила на шаг, снова спрятавшись за прежнее ледяное спокойствие. Но я успел заметить: младший сын был её слабостью, единственной трещиной в броне, и все в доме об этом знали, хоть никто вслух не признавал.

Моя же мать не считала нужным прятать что-либо вовсе. Агата вцепилась в меня обеими руками прямо на крыльце, при всех, и разрыдалась в голос — не тихо, по-женски, промакивая платком уголки глаз, а по-настоящему, всхлипывая, не стесняясь ни слуг, ни родни, ни собственного отражения в стеклянной двери.

— Ты вернёшься, обещай мне, что вернёшься, — повторяла она снова и снова, будто повторение могло стать заклинанием.

— Обещаю, матушка, — говорил я, хотя оба мы знали цену подобным обещаниям в такое время.

Сёстры вились вокруг, не находя себе места — Корделия то бросалась поправлять мне воротник, будто от этого зависела моя судьба в