Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Бумаги пришли с утренней почтой — плотный пакет с гербовой печатью ополчения штата, и когда я развернул его за завтраком и вслух прочитал: «капитан Генри Лафайетт», за столом на мгновение стало тихо, а потом разразилась буря совершенно противоположного свойства.

Мать всхлипнула первой — беззвучно, прижав ладонь ко рту, и я увидел, как в глазах у неё разом смешались гордость и что-то куда более тревожное, чего она даже не пыталась скрыть. Сёстры, наоборот, завизжали от восторга так, что бедная Хэтти за дверью, наверное, решила, что случился пожар: Октавия вскочила, роняя салфетку, Корделия захлопала в ладоши, требуя немедленно рассказать, будет ли у меня своя сабля и когда шить новый мундир.

Отец не сказал ничего до тех пор, пока весь этот восторженный гвалт не начал стихать сам собой. Он просто взял у меня бумагу, пробежал глазами, аккуратно сложил вдвое и положил рядом со своей тарелкой — тем же движением, каким убирал утреннюю газету, будто это была ещё одна деловая корреспонденция, а не судьба его единственного сына.

— Капитан, — произнёс он наконец, и в голосе его не было ни радости, ни гордости, только сухая, тяжёлая констатация. — Что ж. Поздравляю.

— Уильям, — начала было мать, явно уловив холод в его тоне.

— Это всё детские игры, — сказал он, не глядя ни на неё, ни на меня, глядя куда-то в окно, за которым уже вовсю светило по-весеннему яркое мартовское солнце. — Мундиры, парады, чины, которые раздают направо и налево всякому, у кого есть деньги на обмундирование целой роты. Дай бог, чтобы игры этим и ограничились.

Он поднялся из-за стола, не притронувшись к остывающему кофе, и вышел, оставив за собой неловкую тишину, что всегда наступает после слов, которые все предпочли бы не услышать, но каждый в глубине души знал, что они правдивы.

* * *

Первый раз мы с Шульцем ездили в Медицинскую ассоциацию Джорджии ещё в январе — тихо, незаметно, без всякой помпы, разложили на длинном столе перед десятком сдержанных, скептически настроенных джентльменов в чёрных сюртуках записи, образцы, отчёт о случае Петтигрю и других. Нас выслушали вежливо, задали пару вопросов из приличия, кто-то даже похвалил "любопытную гипотезу", и на этом всё закончилось — вежливый кивок, рукопожатие, и полное молчание в последующие недели. Тогда это меня даже не удивило: мирное время не торопится признавать чудеса, особенно исходящие от двадцатидвухлетнего плантатора и опального немецкого аптекаря.

Второй визит, в конце марта, был совсем другим. Комната та же, стол тот же, но лица за ним уже не источали прежней скуки. Едва мы вошли, я почувствовал разницу — не в приветствии, оно было столь же вежливым, сколь и в прошлый раз, а во взглядах, которые теперь задерживались на наших папках чуть дольше положенного.

Слово взял председатель — пожилой доктор Уэсли, тот, что в январе назвал наш метод "любопытной гипотезой", а сегодня даже не пытался скрыть нетерпения.

— Капитан Лафайетт, доктор Шульц, — начал он без долгих предисловий, — с января многое изменилось, полагаю, это не укрылось от вашего внимания. Джорджия вышла из Союза. По всем признакам, конфликт неизбежен, и когда он начнётся, к нам повезут не единичных фабричных рабочих с заражённой рукой, а сотни, возможно, тысячи раненых с точно такими же ранами, только полученными не от заводского станка, а от пули или штыка. — Он побарабанил пальцами по столу. — Расскажите нам снова. На этот раз, будьте уверены, мы слушаем внимательно.

Я покосился на Шульца — тот весь подобрался, как охотничий пёс, почуявший наконец добычу после долгого голодного ожидания, — и мы начали заново, с самого начала: метод получения, дозировка, случаи выздоровления, всё то же, что говорили два месяца назад слово в слово. Только теперь после каждой фразы следовали вопросы, быстрые, деловые, конкретные — сколько времени занимает культивирование, сколько сырья нужно на одну дозу, можно ли наладить производство в достаточном объёме, сколько будет стоить снабдить хотя бы один военный госпиталь.

— Джентльмены, — сказал доктор Уэсли, когда мы закончили, обводя взглядом коллег, которые уже переглядывались между собой с тем особым, деловитым волнением, что бывает у людей, внезапно осознавших упущенную выгоду, — думаю, я выражу общее мнение, если скажу: в январе мы совершили ошибку. Не повторим её дважды.

Он повернулся ко мне, и в глазах его читалось уже не снисхождение, а нечто похожее на азарт.

— Контракт, о котором мы говорили, — сказал он, — будет готов к середине марта. Постарайтесь, капитан Лафайетт, чтобы к тому времени ваше производство было готово ровно настолько, насколько готовы, кажется, ваши бравые солдаты. Двадцать тысяч в год, — уточнил доктор Уэсли, протягивая мне лист с предварительными условиями. — Не более того, пока препарат не докажет себя в больших масштабах, чем пара десятков случаев на фабрике. Но, капитан Лафайетт, — он посмотрел на меня поверх очков, и в голосе его прозвучало что-то похожее на предостережение, — считайте это лишь началом. Если то, что вы показали нам сегодня, подтвердится хотя бы на десятой доле того, что нас, боюсь, ожидает впереди, — этот контракт покажется вам смехотворным по сравнению с тем, что за ним последует.

Я поблагодарил, пожал протянутые руки, подписал, где требовалось, и вышел на улицу вместе с Шульцем в том странном, раздвоенном состоянии духа, которое, кажется, преследовало меня весь этот год всё чаще: удовлетворение сделки соседствовало в груди с чем-то куда более тяжёлым и стыдным. Я строил производство, зная это заранее, — и не мог решить, было ли это милосердием или просто ещё одной формой того самого холодного расчёта, который я в себе так боялся однажды перестать замечать.

Гартридж своё слово сдержал — не прошло и месяца, как он устроил показательные манёвры для губернатора лично, воспользовавшись случаем: Джозеф Браун объезжал прибрежные гарнизоны с инспекцией, и Саванна оказалась одной из остановок.

Поле за городом с утра было оцеплено, и вся моя рота — уже не десяток недовольных фермерских сынков, а полсотни обученных, притёршихся друг к другу за месяцы муштры стрелков — выстроилась в ожидании, стараясь не выдавать волнения. Я и сам старался не выдавать своего, хотя внутри всё сжималось: то, что должно было произойти сегодня, было первым по-настоящему публичным испытанием и роты, и тактики, и — что куда важнее и опаснее — самих винтовок, извлечённых наконец из подвального цеха на свет.

Губернатор Браун оказался человеком некрупным, сухощавым, с