Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Что ж, — сказал Браун, откинувшись в кресле и явно готовясь получить удовольствие от предстоящего разговора не меньше, чем от бренди, — раз уж мы заговорили начистоту, обсудим и цену вашей откровенности, мистер Лафайетт. Что вам нужно от штата, чтобы восемьсот винтовок в месяц не остались красивой цифрой на бумаге?

— Прежде всего, ваше превосходительство, — начал я, — контракт на винтовки нужно обсудить отдельно от медицинского дела, и сумма там должна быть совсем другого порядка — производство оружия куда затратнее, чем лаборатория Шульца. Мне нужен твёрдый контракт на поставку и аванс — хотя бы треть суммы вперёд, чтобы расширить капсюльный цех уже сейчас, не дожидаясь первой партии.

Браун покачал головой раньше, чем я договорил, с той неторопливой уверенностью человека, который заранее знает, чем закончится этот пункт разговора.

— Деньги вы и так заработаете, мистер Лафайетт, и заработаете немало — как только первая партия винтовок уйдёт со склада, вас завалят заказами быстрее, чем вы успеете считать прибыль. Тратить казну штата на аванс тому, кто и без того встанет на ноги через полгода, — плохая политика и худшая бухгалтерия. Нет, аванса не будет.

— Тогда, — сказал я, меняя тактику, — медь. Дактаунские рудники.

Тут он снова покачал головой, на этот раз медленнее, будто взвешивая, как объяснить мне очевидное для него самого.

— Медь, мальчик мой, — не то, что я могу просто вам подарить росчерком пера. Там уже свои интересанты, свои контракты, свои люди, которые годами выстраивали отношения с владельцами тех рудников, и если я начну раздавать приоритетный доступ направо и налево каждому, кто покажет мне удачный залп на поле, к лету у меня передерутся полдюжины таких, как вы, и все с равными правами на мою протекцию.

— Но без меди, — заметил я, стараясь не звучать чересчур настойчиво, — восемьсот винтовок в месяц так и останутся цифрой на бумаге, как вы сами только что выразились.

Дядя Джон, до этого молчавший, вмешался — тихо, без нажима, но так, что оба мы невольно повернулись к нему.

— Джозеф, — сказал он, — мальчик прав в одном: голая протекция без ресурса ничего не стоит. Но и ты прав в другом — раздавать её даром неразумно. Так предложи не подарок, а сделку. Приоритетную квоту, а не монополию. И не бесплатно — пусть Генри платит за медь рыночную цену, но вне очереди, не через месяцы ожидания, а сразу.

Браун обдумывал это несколько секунд, постукивая пальцами по подлокотнику.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Квота вне очереди, по рыночной цене — это я устрою, здесь моё слово кое-что значит. Специалистов по капсюлям поищу по всему штату, и, если найдутся годные, освобожу их от службы в ополчении ради вашего цеха — тоже в моей власти. Приоритет на железной дороге для сырья и готовой продукции — тоже дам, это стоит мне лишь пары распоряжений. — Он поднял палец, останавливая меня, прежде чем я успел обрадоваться. — Но денег сверх уже оговорённого контракта не ждите, мистер Лафайетт. Ни авансов, ни повышения ставки, пока я своими глазами не увижу первую полноценную партию, готовую к отправке в войска. Заработаете репутацию делом — тогда и поговорим о цифрах заново.

Я понял, что это, пожалуй, лучшее предложение, которое я мог получить в этой комнате, и протянул руку.

— Согласен, ваше превосходительство.

Договорившись об основном, разговор понемногу утратил деловой тон — Браун откинулся в кресле свободнее, дядя Джон подлил ему ещё бренди, и между двумя старыми знакомыми явно назревала беседа совсем иного рода, для которой я, судя по всему, был уже лишним.

— Что ж, Генри, — сказал дядя Джон, легонько кивнув в сторону двери, — думаю, с делами мы закончили. Оставь нас — мы с Джозефом поболтаем немного по-стариковски, вспомним Кэнтон, старые тяжбы, общих знакомых, которых уже почти никого не осталось в живых. Тебе будет скучно.

Я поднялся, поблагодарил губернатора за уделённое время, и уже у самой двери оглянулся — оба уже склонились друг к другу над бокалами, и по тому, как понизились голоса, я понял: разговор, который начнётся сейчас, не предназначен для моих ушей, каким бы деловым партнёром я ни стал за последний час.

Я вышел в холодный мартовский вечер, чувствуя странную смесь удовлетворения и лёгкой досады — сделка была заключена, дело сдвинулось с мёртвой точки, но что-то в семье пока что осталось за той дверью, которую мне не полагалось открывать до конца.

Я проснулся двенадцатого апреля с тем особенным, дурацким ощущением узнавания, которое накатывало на меня редко, но всегда невпопад, — и не сразу понял, откуда оно взялось, пока не сосчитал в уме годы. Сто лет. Ровно сто лет спустя, день в день, с этого самого утра, человек впервые поднимется в космос, облетит планету за девяносто минут и вернётся на землю героем планеты. День космонавтики — так это будут называть, ещё не родившиеся миллионы людей, которых пока не существует даже в проекте.

А здесь, сейчас, в это самое утро, речь шла не о покорении космоса, а о форте посреди чарльстонской гавани, и я лежал в постели, разрываясь между абсурдной, неуместной улыбкой и тяжестью в груди, которая с каждым днём становилась привычнее.

Внизу, впрочем, никакой торжественности не наблюдалось — только обычная утренняя суматоха, будто у нас сегодня был самый обыкновенный день, а не тот, что я держал в памяти, как держат тлеющий уголёк, стараясь не обжечься раньше времени.

Нас пригласили в гости — какой-то вечер у знакомых семьи, — и Корделия с самого завтрака порхала по дому в состоянии, близком к лихорадочному. По слухам, доходившим через сложную цепочку служанок и подруг, там должен был быть молодой артиллерист из родни Пикенсов, о котором она с прошлой осени не забывала упомянуть при каждом удобном случае.

— Ты хоть дышать не забывай, — поддела её за завтраком Октавия с тем ехидством, на которое способны только младшие сёстры. — А то упадёшь в обморок раньше, чем он успеет спросить, как тебя зовут.

— Замолчи! — вспыхнула Корделия и всплеснула руками так яростно, что чуть не опрокинула чашку.

Лавиния, до этого молча ковырявшая вилкой в тарелке и, казалось, вовсе не слушавшая перепалку старших сестёр, вдруг подняла голову и произнесла — тихо, без всякого ехидства, ровным, наблюдательным тоном, каким она обычно