Сталь и хлопок - Руслан Мухич
— Какие же идиоты, — произнёс он наконец, тихо, почти про себя, будто не рассчитывал, что я услышу. — Боже, какие идиоты.
Он покачал головой, не отрывая взгляда от толпы, и в стекле отражались отблески факелов, дробясь по его усталому, постаревшему за этот вечер лицу.
— Они пляшут так, будто отделение — это уже победа. Будто дальше будут только флаги на ветру и вечный хлопковый рай без тарифов из Вашингтона. — Он поднёс к губам бокал, но пить не стал, просто держал его, будто искал, за что зацепиться руками.
Ещё в ноябре, сразу после известий об избрании Линкольна, я отправил в Ливерпуль письмо с требованием — во что бы то ни стало добиться спуска на воду в январе, деньги на сверхурочные не считать. В январе не вышло: то ли Гримшоу перестраховался, то ли просто физика судостроения оказалась сильнее моей нетерпеливости, но в ответном письме твёрдо обещали — не позднее седьмого февраля.
Я обернулся к дяде Роберту и выложил всё разом: линию на закупку орудий и лафетов, схему довооружения не в Ливерпуле, а в Нассау, через отдельную поставку, вне поля зрения английской таможни — и тут же, не дожидаясь вопросов, разложил аргументы про закон об иностранной вербовке, про то, чем рискует безоружный с виду торговец против вооружённого до отхода, про то, что делать это нужно именно сейчас, пока схема ещё не бросается в глаза никому, кроме тех, кто уже занят этим ремеслом профессионально.
Роберт слушал, не перебивая, только брови его медленно поднимались всё выше, пока я говорил.
— Генри, — сказал он, когда я закончил, — я казначей этой семьи почти двадцать лет. Я видел, как Джон покупал плантации через подставных лиц, видел, как мы обходили хлопковые эмбарго через испанские флаги, видел контракты, от которых у иного адвоката волосы встали бы дыбом. Я думал, меня больше ничем не удивить. — Он покачал головой, но в этом жесте было больше усталого восхищения, чем упрёка. — Оказывается, ошибался.
Он потянулся к одной из папок, полистал, нашёл нужный лист и положил передо мной.
— Линия уже есть. Джон дал добро.
Я моргнул.
— Уже? Я же только что...
— Заранее, мальчик мой, — сказал Роберт, и в голосе его прозвучала та же смесь иронии и настороженности, с какой, кажется, теперь смотрела на меня половина семьи. — Заранее.
Утро двадцатого января выдалось обычным — туман над рекой, запах кофе, стук приборов о фарфор — и именно эта обыденность делала происходящее ещё страннее. Газету принесли вместе с почтой, как приносили каждый день, и отец развернул её так же неторопливо, как разворачивал вчера и позавчера.
Заголовок он прочитал вслух — коротко, без выражения, будто зачитывал сводку цен на хлопок.
— Джорджия вышла из Союза. Двести семь голосов против девяноста.
Ложка матери на мгновение замерла над чашкой. Корделия подняла глаза от тарелки и тут же снова опустила их, не найдя, видимо, ничего, что стоило бы сказать вслух. Никто не вскочил. Никто не предложил тост. За окном, я знал, к вечеру должны были звонить колокола — так было в Чарльстоне месяц назад, — но здесь, за этим столом, новость прозвучала тихо, почти обыденно, как ложится на весы гиря, вес которой все давно знали заранее.
— Это уже не Каролина, — сказал я, сам не зная, зачем произношу очевидное вслух.
— Нет, — согласился отец, складывая газету вдвое и убирая её рядом с тарелкой, как убирают документ, с которым позже придётся работать. — Не Каролина.
Он посмотрел на меня — не тем взглядом, каким смотрел на меня после разговора с дядей Джоном, а другим, более простым и оттого более тяжёлым: осознающим, что война, о которой все говорили абстрактно, теперь будет вестись с его собственной земли, его друзьями и родственниками, и, возможно, его единственным сыном.
— Что ж, — сказал он наконец, беря вилку обратно, будто одним этим жестом закрывал тему хотя бы на время завтрака. — Доедайте. Дел сегодня будет много.
И действительно, за столом больше никто не проронил ни слова о политике — говорили о погоде, о письме от Роберта, о том, что Лавинии нужна новая шляпка к весне. Но что-то в комнате изменилось безвозвратно, и все за этим столом, включая меня, это прекрасно чувствовали, просто предпочитали не называть вслух.
* * *
Рэнсома я нашёл в лаборатории — том самом дощатом флигеле за заводом, что давно провонял кислотой и порохом настолько, что даже одежда, побывавшая там час, потом неделю пахла грозой. Он сидел за столом, заваленным записями, и, судя по нетронутой чашке остывшего кофе рядом, сидел так уже давно.
Газету он, видимо, тоже уже прочитал — она лежала тут же, раскрытая на нужной странице, среди колб и реторт, будто он специально держал её под рукой, чтобы то и дело сверяться с текстом.
— Мистер Генри, сэр, — сказал он, не поднимая головы, когда я вошёл, и в голосе его было что-то новое, чего раньше не звучало — не подобострастие, не обычная деловитая почтительность, а нечто более настороженное. — Присядьте на минуту. У меня к вам вопрос, и, простите мою прямоту, я слишком долго кручу его в голове, чтобы не задать.
— Вы наняли меня прошлой зимой, — продолжил он, наконец подняв на меня глаза. — Вы дали мне лабораторию, средства, свободу экспериментировать так, как ни один завод до сих пор не позволял химику. И сразу же, в первый же день, потребовали результат ровно через год. Не «поскорее». Не «когда сможете». Год. Зима шестьдесят первого, сказали вы. Я вижу к чему всё идёт, я же не дурак, хоть и пьяница. Будет война. И вы хотели иметь новый порох как раз к этой войне, будь она неладна.
Он кивнул на газету, лежащую между нами, как вещественное доказательство.
— Сегодня Джорджия вышла из Союза. Как, чёрт подери, как вы могли это знать?
* * *