Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Мне же досталась стрелковая рота, и здесь я, наконец, мог применить то немногое, что действительно помнил из своей прежней жизни, — не тактику в деталях, куда там, но общие принципы, вбитые чтением военной истории и, чего греха таить, компьютерными играми, которые в прежней жизни казались просто развлечением, а теперь оборачивались единственным доступным мне военным образованием.

Я учил их не строиться плотной шеренгой на открытом поле и не палить залпом по команде, а рассыпаться, использовать любую складку местности, любое дерево или камень как укрытие, целиться, а не просто наводить ствол в сторону противника и стрелять по счёту. Учил окапываться — хотя бы наспех, лопатой, а не гордостью. Учил беречь патроны и стрелять реже, но метче.

Реакция была ровно такой, какую я и боялся получить.

— Это ж трусость, мистер Лафайетт, прости господи, — сказал один из фермерских сынков, здоровенный парень с руками, привыкшими к плугу, а не к винтовке, сплёвывая в пыль. — Прятаться за кустами, будто индеец какой. Джентльмен встречает врага лицом к лицу, в строю, плечом к плечу, а не ползает по канавам, как побитая собака.

Его поддержали одобрительным гулом почти все остальные. По общему убеждению роты — да и, кажется, половины Саванны, — одного южанина хватало на десяток янки, и хватало бы голыми руками, будь на то нужда; вся эта возня с укрытиями и прицельной стрельбой казалась им не военной наукой, а оскорблением их чести и лишним поводом для насмешек за глаза.

Я упрямо продолжал гнуть своё, чувствуя себя отчасти сумасшедшим, отчасти пророком, которого закидывают камнями за неудобную правду, — пока однажды на учебное поле не заявился полковник Гартридж. Он не стоял поодаль молча — заметив меня издали, попросту подошёл сам, тяжело ступая и жизнерадостно окликая по имени, и только потом замолчал, глядя на поле добрых полчаса, пока мои стрелки рассыпались по кустам, залегали, вели редкий прицельный огонь вместо привычного нестройного залпа. Тишина эта — от человека, чей голос обычно был слышен за квартал, — сама по себе значила больше, чем любые слова. Я подошёл, готовясь к очередной отповеди о трусости и позоре.

— Генри, — сказал он вместо этого, задумчиво пощипывая ус и глядя на поле, где двое моих парней как раз перебегали от одного укрытия к другому, — я тридцать лет прослужил и полагал, что видел всё, что можно увидеть в военном деле. Признаться, то, что ты делаешь, выглядит нелепо. Недостойно, если называть вещи так, как называют их вон те юные джентльмены за моей спиной. — Он кивнул в сторону недовольно перешёптывающихся зрителей. — Но, чёрт возьми, в этом что-то есть. Соль в этом есть, Генри. Откуда ты это взял?

Гартридж не дождался ответа — развернулся всем корпусом к недовольно переминающимся зрителям и заговорил уже другим тоном, рокочущим басом, что я помнил ещё с той праздничной ночи, способным, казалось, перекрыть оркестр в бальной зале.

— Эй, горячие головы! А ну слушайте сюда! — рявкнул он, и переговоры среди парней тут же стихли. — То, чему учит вас мистер Лафайетт, — не дурь и не трусость, что бы вы там между собой ни бормотали. Война, сосунки, это не скакать красиво на белом коне, посылая барышням воздушные поцелуи. Я видел войну — под Чапультепеком и Монтереем, — и скажу вам как есть: война — это грязь, кровь, дерьмо и воши. Люди мрут не оттого, что прячутся за кустом, а оттого, что стоят столбом на открытом поле, дожидаясь, пока в них попадут, потому что кто-то вбил им в голову, будто иначе — не по-джентльменски. Так вот: то, чему вас учит мистер Лафайетт, спасёт вам жизнь. Зарубите это себе на носу, пока не поздно.

Он обернулся ко мне, и в глазах его, ещё секунду назад грозных, мелькнуло что-то похожее на гордость — или, может, простое облегчение старого солдата, нашедшего наконец кого-то, кто говорит с ним на одном языке.

— Генри, — сказал он уже тише, — я буду рекомендовать тебя в капитаны. Будешь учить не только десяток этих бездельников.

Март выдался в Саванне промозглым, с тем особенным сырым холодом, что не столько морозит, сколько въедается в кости, — и именно в этой промозглости, глубоко под полом старого заводского корпуса, где никто из посторонних не имел ни повода, ни права спускаться, творилось то, ради чего я потратил почти год терпения, десятки писем и небольшое состояние на подкуп.

Агенты на заводе Спенсера — а точнее, у братьев Ченни в Саут-Мэнчестере, чьи деньги финансировали оружейное дело, — не спешили. Месяц за месяцем они по крупицам копировали то, до чего могли дотянуться: чертёж оснастки здесь, станочную карту там, профиль магазинной трубки, добытый ценой бутылки виски и трёх бессонных ночей одного разговорчивого наладчика. Присылали не разом, а частями, вразнобой, разными пакетами через разных посредников — так, чтобы перехват одного письма не стоил мне всего дела целиком. Переписку пока не досматривали, я знал это точно, но знал и то, что так будет не вечно: почтовые чиновники обеих будущих сторон рано или поздно возьмутся за такие вещи всерьёз, и окно, в которое я протискивался весь этот год, медленно, но верно закрывалось.

К марту у меня на руках был почти полный комплект — не идеальный, не безупречный, кое-где приходилось додумывать самому, восстанавливать логику там, где агент не сумел дотянуться до нужного чертежа, — но достаточный, чтобы за год кропотливой, тайной работы на заводе выстроить собственное, работающее производство.

Последние станки пришли на этой неделе — та самая партия, ради которой я год назад требовал у Финчли увеличения лимита, ради которой Роберт сводил свои бесконечные таблицы движения денег. Их разгружали ночью, тихо, силами доверенных людей, и спускали через специально прорубленный ещё осенью лаз в подвал, который официально числился складом хлопкового пресса, а на деле давно превратился в маленький, тесный, но настоящий оружейный цех.

Я спустился туда в тот вечер один, со свечой, хотя знал, что внутри горят масляные лампы, — просто хотелось пройти этот путь так, как проходил его когда-то, впервые, чтобы почувствовать разницу.

Разница была огромной. Сырьё лежало штабелями вдоль стены — сталь для стволов, латунь для гильз и трубчатых магазинов, орех для лож, аккуратно просушенный и пронумерованный, партия