Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский
Я подошел и положил ладонь коню на шею. Тот вздрогнул и ткнулся мне мордой в плечо.
— Что ж ты так, Черныш… Вы ж так дружили…
Конь опустил голову еще ниже и коротко фыркнул, будто понимал, что натворил.
Хотелось выругаться громко и зло, да толку? Животина ведь испугалась. Не со зла ударила. А хозяина уже не вернешь.
Я велел Петьке бежать в дом. Сам сдернул с телеги старый полог, прикрыл им Терентия. Авдотью пришлось почти силой уводить. Она все рвалась обратно к мужу.
Потом подошли еще два соседа, и мы перенесли Терентия в сени, уложили на широкую лавку. Я под светом лампы еще раз осмотрел рану и понял: тут даже если б доктор в первую минуту рядом оказался, то ничем бы не смог ему помочь.
Домой я вернулся под самое утро. Дождь к тому времени почти стих, по небу ползли рваные облака, а ветер дул порывами, но уже заметно тише.
Шел и с досадой думал, что в последнее время покойников что-то больно много стало. То жандармского унтера из станицы в гробу увозят, то меня самого на могилу к отцу тянет, а теперь вот Терентий Кошелев.
Хоть бы на этом уже и закончились визиты старухи с косой в Волынскую.
Солнце встало. Мелкий дождик еще моросил, но после того, что было ночью, это уже сущие пустяки. Зато стало видно, что буря оставила после себя.
На базу грязь была по щиколотку и чавкала под сапогами. По улицам и дворам валялись клочья соломы, пучки камыша, битая черепица, ветки, какое-то тряпье. У соседней хаты стену внизу размыло, и по беленой глине пошла косая трещина. У Бурсаков плетень лег на бок целым пролетом. Кур по дворам побило порядком. Почитай, в каждом хозяйстве что-нибудь да пострадало.
Но постройки у нас простые, а потому и разрушения, при всем их количестве, были такие, что руками поправить можно без особых проблем. Было бы время, да те самые руки, желательно не кривые. Главное, что люди живы остались.
С самого рассвета станица зашевелилась. Где-то уже стучали молотки. Где-то выводили лошадей и чинили конюшни. Кто-то ругался на сорванную кровлю, кто-то на размытую стену, а кто-то молча тащил жерди.
Татьяна Дмитриевна пришла к нам сама, едва рассвело. С ней были Настя и Ванька. Аленка к тому времени уже состряпала немудреный завтрак, а Дашка еще с час назад рванула кормить отряд.
— Мы к Авдотье пойдем, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Помочь надо.
— Идите. Ежели там помощь мужская понадобится, говорите. Мы сейчас свой двор еще раз глянем, потом тоже по соседям двинем.
Долго раздумывать я не стал. Собрал своих хлопцев, и мы начали приводить в порядок сначала наше хозяйство.
Поправили завалившийся плетень, пару кольев заменить пришлось. Яблоньку кое-как выправили, сломанную ветвь отрезали. У стряпки прибрались.
Потом двинули к Кошелевым. У них первым делом надо было обновить соломой крышу в нескольких местах, разобраться с плетнем, да и прочей работы там тоже хватало.
— Даня, Сема, несите жерди. Леня, Васятка, свежий прут тащите к плетню. Гришата, ты за глиной.
Работа закипела сперва у Кошелевых, а потом и у других соседей.
Уже на пятом дворе я в который раз убедился: обычный терский двор после такого ненастья и вправду чинится без особой премудрости. Где кровлю растрепало, там заново подвязываешь тугие пучки камыша или соломы. Где турлучную стену размыло, там месишь глину с резаной соломой и руками подновляешь. Где плетень лег, вбиваешь новые колья и вплетаешь свежий прут, пока заново не встанет как надо.
Грязно, тяжело, зато все понятно.
Проня Бурсак, прибежавший от своих, полез на соседнюю крышу. Сидора с Мироном я тоже приметил. Они помогали всем без разбору, но прежде всего обходили вдов.
Мои казачата работали резво. Главное, не зевай, да толком объясни, что делать, а так руки откуда надо растут.
К вечеру основная работа уже была сделана. Я, признаться, со счета сбился и после десятого двора считать перестал.
Вытер рукавом пот со лба, глянул на руки, все в глине и занозах, и вдруг поймал себя на простой мысли: вот в такие дни сразу видно, кто чего стоит.
Еще до заката Волынская более-менее пришла в себя. Не совсем, конечно. Но все важное, без чего никак нельзя, мы поправили всем миром. Остальное можно было доделать позже.
Еще два дня после бури ушли у нас на сплошные хозяйственные хлопоты. Казалось, все уже сделано, ан нет. С утра и до темноты мы латали, поднимали, подпирали, носили жерди, месили глину, перевязывали плетни, поправляли крыши. Станицу понемногу приводили в исконный вид.
На третий день хоронили Терентия Кошелева.
С утра я зашел к ним еще до колокольного звона. Во дворе уже было людно, но станичники не шумели. Говорили вполголоса, будто боялись лишним словом потревожить покойника.
Терентия положили в горнице, на двух столах, сдвинутых вместе. Лицо ему умыли, волосы пригладили, кровь со лба и виска как смогли вычистили.
Одет он был в парадную справу. Чистый бешмет, черкеска с газырями, подпоясан как следует. В гроб, справа у плеча положили папаху, по левую — кинжал. На груди поблескивали две старые медали.
— Так и надо? — невольно спросил я у деда.
— А как же иначе, внучек. Казака и после смерти казаком хоронят. Чтоб и там его знали, чей он и из какого роду.
Я молча кивнул. В этом была своя правильность. Если человек всю жизнь службу нес, ответ держал не только за себя, но и за других, то и смерть этого уже не отменяла.
Авдотья сидела у стены на лавке. Слез почти не осталось. Только когда взгляд ее падал на мужа, губы начинали подрагивать.
Петька стоял у стола прямо, как палка. За эти дни малец будто сразу на пару лет подрос. Все понимал уже, но до конца, кажется, так и не верил. Поглядывал то на отца, то на мать, то на входящих казаков.
Гроб казаки подняли и понесли в церковь открытым, на руках, сменяя друг друга. Я тоже подставил плечо.
Отец Василий перекрестил покойника, нас и начал читать негромким, уверенным голосом. От этого и вправду становилось чуть легче.
— Упокой,