Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский

Семена, Данилу и Леньку я отправил за длинными жердями. Надо было прижать ими соломенные крыши на сараях и над конюшней. Васятке с Гришатой велел таскать под навес все, что ветер мог перевернуть или унести. Ваньке досталось кур загонять в сарай. Сперва он надулся, но, когда началась настоящая война с петухом, быстро вошел во вкус.

— Кузьку тоже завести? — спросил он, когда управился.

— Так завели уже, — ответил я.

Девчат я тоже к делу припахал. И Проньку Бурсака предупредил. У них там сразу засуетились. Да и не только у них. По станице быстро пошла весть, народ начал готовиться к ненастью.

А нам ведь надо было не только свой баз в порядок привести, но и проверить курень отряда, двор Алены с Асланом и Тетеревых. Работы хватило всем.

— Что стряслось? — спросила Татьяна Дмитриевна, увидев нас.

— Дед бурю чует, — ответил я коротко. — Надо готовиться.

Она только кивнула и сразу включилась в дело.

Когда мы с Семеном тащили очередную жердь к конюшне, подошел дед. Шел, прихрамывая сильнее обычного.

— На этот угол еще две кинь, — сказал он, глянув вверх. — Иначе сорвет.

— Сделаем, дедушка, — ответил я.

К сумеркам и свой двор, и те, где обещались помочь, мы кое-как приготовили ко встрече с непогодой. Авось и пронесет, но чем гуще становились сумерки, тем беспокойнее вели себя лошади. А у Бурсаков вон пес так и не замолкал.

Я еще раз обошел двор. Проверил двери, затворы, ворота, ставни. На всякий случай оставил в сенях под рукой топор, заправленную керосином лампу и веревки.

Вечеряли поздно и почти молча. Устали все. Даже Машка, обычно неугомонная, клевала носом и ела без разговоров. Дед был особенно напряжен. Похоже, и правда беду чуял.

Я глаза прикрыл и долго ворочался. Слышал, как в темноте беспокойно фыркают лошади. Птица в сарае тоже никак не могла угомониться. Да и станичные собаки не унимались.

Потом уже глубоко за полночь будто притихло.

Проснулся я не от крика и не от грома. Меня словно кто-то толкнул. И в следующее мгновение дом загудел от такого порыва ветра, что аж стены застонали.

Натягивая сапоги и слушая, как разворачивается стихия, я понял: дед ошибся только в одном.

До рассвета буря ждать не стала.

Погода испортилась резко. Не так, чтобы сперва чутка поморосило, а потом постепенно разгулялось. Вовсе нет. Я еще толком одеться не успел, как в стену ударило так, словно в нее огромный мешок песка впечатали, а в следующее мгновение по черепичной крыше уже хлестнуло.

Хорошо еще, что, чуя ненастье, мы оставили у нас на ночь Аленку с Машкой и Дашу Дежневу. Разместились они в своей старой комнате и теперь тоже зашевелились, проснувшись.

Дед стоял в сенях с зажженной лампой, подпирая плечом стену.

— Проснулся? Ну и добре. Похоже, началось, Гриша.

Я открыл дверь, и в лицо тут же хлестануло ветром с дождем. Даже сквозь рев стихии я расслышал, как мечутся и ржут лошади в конюшне.

Ночь стояла черная, без единого просвета. Дождь валил сплошной стеной, а ветер рвал его на куски и швырял в разные стороны. Лампа в руке деда дернулась, что-то ударило по стеклу, и оно тревожно зазвенело. Я рванул в комнату за второй керосинкой.

— Аленка, Машку от окна убери! Пущай на кровати под одеялом сидит!

— Без тебя знаю! — крикнула она, уже оттаскивая упирающуюся егозу.

Я выскочил во двор. Видно было из рук вон плохо, но по звуку я разобрал, что под навесом что-то отчаянно хлопает. Похоже, старая дерюга, которой мы раньше укрывали разную мелочь, теперь работала как парус.

За плетнем у Бурсаков бесновался пес, а у нас в сарае метались курицы. Как там теперь наши карачаевки, оставалось только гадать. До отрядного двора далековато, приходилось надеяться, что парни там тоже не зевают.

Я сунулся к конюшне. Что-то пронеслось у меня над головой, я даже не понял, что именно, только успел пригнуться. Всегда спокойный Сапсан бил копытами в стены и перегородки. Еще немного, и точно ногу переломит. Я заглянул к Звездочке, та испуганно всхрапнула и ткнулась мокрой мордой мне в плечо. Я погладил обоих и побежал обратно к дому.

Не успел я толком перевести дух, как по черепице застучало иначе. Громко, жестко, да еще и с треском, будто сверху кто-то швырял гальку. Град пошел.

Сперва мелкий, а потом полетел уже крупный, с фалангу большого пальца, а то и больше. Льдинки падали с такой силой, что некоторые разбивались, попадая во что-нибудь твердое. Пока я бежал от конюшни к крыльцу, мне дважды угодило в спину и раз в плечо. Впору каску надевать. Больно, черт возьми.

— В дом давай! Башку пробьет, коли зевать станешь! — рявкнул дед.

Я влетел в сени. Аленка выглянула из горницы. Дашка обеими руками держала ставню, у которой, похоже, сорвало засов. Я, отвернувшись, выхватил из хранилища молоток и пару гвоздей, подскочил, вбил как смог и веревкой стянул, а то Дежнева уже едва удерживала.

Мы вернулись в горницу. Из-за печки выглянула Машка.

— Сиди тут и не высовывайся, — бросил я ей.

Снаружи опять громыхнуло. Молния на миг осветила все так ярко, что даже сквозь щели в закрытых ставнях было видно, будто снаружи на миг день настал.

— Гриша, подь сюды! — крикнул дед из сеней. — Гляди!

Дерюгу, которой мы прикрывали всякую мелочь у стряпки, уже сорвало наполовину. Она билась о столбы и хлопала так, будто вырывается. Я бросился к ней, ухватил край, но намокшую ткань тут же снова надуло парусом, и натянуть ее обратно было невозможно.

— Режь! — крикнул дед.

Выхватил нож, полоснул по веревке, и дерюгу в тот же миг унесло в черную муть, куда-то за плетень, в сторону Бурсаков.

По соседним дворам стоял такой гам, будто вся станица разом сошла с ума. Где-то надрывно мычали коровы. Дальше кто-то орал, чтобы держали ворота. Издали прорвался бабий крик и тут же утонул в реве ветра. У Бурсаков пес уже не лаял, а выл.

Потом донесся глухой треск. Видать, у кого-то кровлю целиком сорвало к чертовой матери.

Я машинально глянул в сторону сада и выругался. Молодую яблоньку пригнуло так, что она чуть