Чужестранка - Клод Опусов Старший

Ячмень, который мать семь недель носила с поля Вооза, стоял у Ноеммини в корчагах вдоль стены, и каждое утро она пересыпала его из корчаги в корчагу и считала пригоршнями. До осени выходило, дальше не выходило. В тот день, когда у Вооза веяли последний ворох, Ноемминь, говорила она мне, досчитала до дна. Этот вечер я знаю от неё весь, до слова: его она рассказывала мне чаще других, будто проверяла, не растерял ли я чего.

Вечером она посадила невестку против себя у очага и спросила: дочь моя, не поискать ли тебе покоя, чтобы тебе было хорошо? Это слово она уже говорила у развилки под Сигором, отсылая обеих невесток назад: пусть каждая найдёт покой в доме мужа. Тогда она отсылала за ним в Моав, теперь взялась искать его здесь сама.

Дальше она сказала то, к чему вела: Вооз, у чьих девушек ты была все эти недели, нам родня, и сегодня ночью он веет ячмень на току. Завтра отвеянное свезут в город, хозяин уйдёт с тока до будущей жатвы, и другой такой ночи не будет. Говорила она это, по её словам, ровно, будто считала корчаги: иначе Ноемминь не выговорила бы этого вовсе.

Замысел её скажу прямо, как говорила она сама. Мужчине нельзя первому заговорить со вдовой о том, чтобы взять её в дом: он может промолчать всю жизнь, и никто его не упрекнёт. Женщине можно — прийти и сказать самой. Вооз семь недель видел мать у себя на поле и не сказал ни слова, потому что не мог. Значит, сказать должна была она, и не при людях. Придумала это Ноемминь сама и в Силом не посылала: за таким, говорила она, Хранитель наперсника не надевает, это дело не Шатра, а тока и ворот.

Что делать, она сказала по порядку, от воды до тока: умыться, помазаться, надеть своё платье, подняться на ток и не показываться, пока он ест и пьёт; когда ляжет — подойти, открыть у его ног и лечь. Дальше он скажет сам. Мать ответила, как отвечала всегда, коротко: что скажешь, то сделаю.

Воду мать принесла от колодца сама, в сумерки, когда там уже никого не было, и мылась за домом, у стены загона. Масла оставалось на дне кувшина. Ноемминь вытрясла его себе в ладонь, всё, до последней капли, и сама помазала ей волосы. У нас мажут не камни, сказала она невестке в первый вечер в Ефрафе; в этот вечер мазали человека. Своё платье значило — не вдовье; своё лежало в узле с самой дороги из Моава и пахло узлом. Вдовье мать сложила на лавке у двери. Уже на пороге Ноемминь сказала ей ещё одно: смотри под ноги, а не на огни. На этой лавке, говорила она, Ноемминь и просидела до света, не ложась.

Ток я знаю сам: веял на нём всю жизнь, пока держал лопату. Это голое каменное плечо холма к северу от города, открытое со всех сторон, — ни стены, ни дерева, ни тени. Западный ветер приходит туда после полудня, и тогда веют: деревянной лопатой бросают обмолоченное вверх, зерно падает под ноги, полова уходит по ветру и ложится в стороне длинной грядой. К полуночи ветер ложится, и полночь на току считают не по звёздам, а по нему: стало тихо — значит, середина ночи. Отвеянный ворох одного не оставляют, у него кто-нибудь спит до утра.

Тропа от города сперва падает в седловину, где сыро и летом, потом лезет вверх по камню. Мать спустилась в седловину уже затемно и поднялась на ток, когда там ещё ели. Полова висела над камнем, как мука над жерновом: ветер к вечеру ослаб, и она уже не уходила, а стояла в воздухе. Мать села за грядой половы, в самую пыль, куда по своей воле не садится никто, и её не было видно. Про ужин мне рассказывал старый работник отца, спавший в ту ночь у соседнего вороха; рассказывал, когда я уже веял сам, а он только сидел на краю камня и смотрел. Ветер, говорил он, пришёл поздно, веяли до темноты, потом сели есть, и хозяин с ними: хлеб, калёное зерно, один мех на всех. Бросал хозяин в тот вечер сам, до последней лопаты, хотя в его годы мог бы и сидеть. Вооз ел, пил и был весел, как бывают веселы в последний вечер, когда ворох стоит целиком и его видно глазом, а не счётом. Потом он лёг с краю вороха, завернувшись в плащ, как ложатся все. Работник лёг у своего и уснул сразу, как спят после лопаты, и больше, говорил он, не видел ничего.

О самой ночи мать сказала мне вот что, слово в слово: когда он уснул, я подошла тихо, открыла край плаща у его ног и легла там, как велела мать. Матерью она до конца звала Ноемминь. Больше она об этом не говорила.

Говорила она ещё про огни. Из города их видно не все: одни закрывает холм, другие — крыши. С тока, с голого камня, видно все сразу, по гребням кругом. Звёзды за ночь уходят к западу, а эти стоят, где стояли. Мать смотрела на них, чтобы не уснуть до полуночи. Сколько их было, она не сказала, а я не считаю. Огни постов простояли так до света; всё, что в ту ночь было на току сказано, сказали двое людей.

Что было сказано, я знаю от Ноеммини: мать рассказала ей всё в то же утро, а мне из сказанного не повторила ни слова. Ветер лёг, на току стало тихо, и Вооз проснулся от тишины, как просыпаются там все. Вздрогнул, приподнялся на локте, повернулся — у ног его лежит женщина. Говорили они шёпотом: у соседних ворохов спали люди. Кто ты? — спросил он. Я Руфь, раба твоя, ответила мать. Простри крыло твоё на рабу твою, потому что ты выкупающий.

Крыло здесь моавское, край плаща, — не херувимов и не колесницы. На поле Вооз говорил ей о крыльях Господа, под которые она пришла; здесь его просили о своём.

Вооз молчал так долго, что мать успела подумать, не уснул ли он снова. Потом благословил её Господом и назвал дочерью. Эта твоя милость дороже прежней, сказал он: прежнюю ты сделала свекрови, а эту — мужу,