Чужестранка - Клод Опусов Старший
В Моаве, говорила Ноемминь, она в первую ночь не могла уснуть и не понимала отчего. Потом поняла: над горами было темно. Дома, в ясную ночь, с порога видно на гребнях огни — ровные, не мигающие, их никто не зажигает и никто не гасит, и к ним привыкаешь, как к звёздам. За Солёным морем их нет. Горы стоят чёрные до самого неба. Ноемминь говорила, что десять лет спала под этим тёмным небом и так к нему и не привыкла.
У Моава свой бог — Хамос. Камень его стоял у колодца, где брали воду, и женщины мазали его маслом. Моавитяне говорили, что сам Хамос живёт далеко, за горами, и сходит к своим в колеснице, только при нынешних стариках не сходил ни разу. Ноемминь к камню не ходила и мазать его не мешала никому. О колеснице она с моавитянками не спорила: у нас, говорила она, рассказывают то же, только у нас записано.
Авимелех умер на второй год. Его положили на склоне за виноградником, выше дороги. Сыновья взяли себе жён из моавитянок: Маалон — Руфь, Хелеон — Орфу. За Орфой плясали три дня: у неё был большой род, и род этот любил плясать. За Руфью не плясал никто. Она пришла в дом с двумя горшками и ручным жёрновом, и больше при ней не было ничего. Это была моя мать.
Жили там, по счёту Ноеммини, около десяти лет. По моему счёту выходит одиннадцать с малым. Я кладу оба. Она считала не годы, а жатвы, и две жатвы, когда в Моаве сгорел ячмень, за жатвы не считала.
Потом умерли оба сына — в одно лето, между смертями сорок дней. Ноемминь говорила об этом одно и больше ничего: осталась женщина без мужа и без двух сыновей. Три камня на чужой земле. Рассказывая это, она всегда смотрела на восток, хотя с нашего двора Моава не видно.
Дождь вернулся к нам на четвёртое лето — сам, с запада, как ходил при дедах; посланника не было и тогда. До Моава это дошло не скоро, а когда дошло, у Ноеммини там были сыновья, невестки и свой очаг, и уходить от них она не стала. Когда сыновей не стало, она сама вышла к гонщикам соли, которые ходят с Солёного моря в горы, и спросила про Иуду. Ей ответили, как у нас говорят о всяком хорошем годе: Господь посетил свой народ — в Иуде хлеб. Ноемминь поднялась в тот же день. Невестки пошли с ней обе.
Шли они четыре дня, до развилки у Сигора, где одна дорога поворачивает к Моаву, а другая уходит на север, в горы Иуды. Там Ноемминь остановилась и стала отсылать невесток назад, каждую в дом её матери. Отсылала с благословением: за милость к умершим и к ней пусть Господь заплатит им милостью, и пусть каждая найдёт покой в доме мужа. Она поцеловала их, и все три заплакали. Назад ни одна не пошла: обе сказали, что пойдут с ней, к её народу.
Тогда Ноемминь стала считать им вслух, как считают мешки. Сыновей у неё во чреве больше нет, и для мужа она стара. Будь у неё и надежда, и муж, и сыновья, — не сидеть же невесткам без мужей, пока те вырастут. Счёт выходил один: ей горше, чем им, потому что рука Господня вышла против неё.
Опять заплакали. Орфа поцеловала свекровь и пошла назад — к своему народу и к своим богам. Об Орфе я не скажу худого слова. Ноемминь его не говорила тоже. Она ушла туда, где её ждали мать, род и камень у колодца, а впереди у неё была дорога в горы, где её не ждал никто.
Руфь осталась. Ноемминь показала ей на дорогу, по которой ушла Орфа: вернись и ты. Мать отговаривать себя не дала. Тогда она и сказала те слова, которые в Ефрафе теперь повторяют на свадьбах и которых сама она мне не повторяла ни разу, — я знаю их от Ноеммини. Куда ты — туда и я; где ты заночуешь — там и я. Твои люди — мои люди, и твой Господь — мой. Где ты умрёшь, там и меня положат. Под конец она поклялась Господом, что развести их может одна только смерть.
Ноемминь увидела, что она решила твёрдо, и замолчала. Восемь дней они шли молча. Не потому, что поссорились, говорила Ноемминь, а потому, что обо всём, о чём можно было говорить, было уже сказано.
Зачем она пошла, мать сказала мне один раз, когда я был уже женат. У Хамоса тоже спрашивают, сказала она, и Хамос тоже молчит. Только там ничего не записывают, и через год жрецы говорят не то, что говорили прежде. Ноемминь же у колодца говорила: у нас записано. Я пошла посмотреть, сказала мать, так ли это. Кож, на которых записано, женщинам в Силоме не показывают; она узнала это в первую же зиму. Ей хватило того, что они лежат.
К Ефрафе они подходили с юга, в сумерках. Руфь шла впереди с узлами — своим и свекровиным — и на последнем подъёме остановилась так, что Ноемминь чуть не налетела на неё. На гребнях Иуды, над дорогой и дальше, горели огни, по одному на гребне. Руфь спросила, что это. Видела она их и раньше, с ночлегов, но восемь дней молчала и о них. Ноемминь ответила: это стерегут. Кто — не сказала. Она и не знала. Что это огни постов Командования, я услышал взрослым, в Силоме, от левита у ворот двора, когда в тридцать лет носил туда ячмень. Мать потом говорила мне, что в тот вечер поняла, куда пришла: в Моаве над горами темно, а здесь горит, и