Чужестранка - Клод Опусов Старший

ему при всех, в чём дело. Ноемминь, что вернулась с полей Моава, отдаёт часть поля — ту, что была Авимелехова, брата нашего. Отец решил открыть ему ухо — это чтобы человек потом не сказал: я не слышал. Если он выкупает — пусть выкупает здесь, перед сидящими и перед старейшинами. Если нет — пусть скажет прямо, чтобы отец знал: первым по крови стоит он, отец — за ним, а третьего нет.

Скрытый ответил сразу: выкуплю.

Ефер говорил, что он и договорить отцу не дал. Поле хорошее, лежит на полдень; вдова стара, наследника от неё не будет, а поле, взятое у такой вдовы, так и остаётся в доме выкупившего. Это сосчитает всякий хозяин, пока садится на скамью.

Тогда отец сказал второе. В тот день, когда он купит поле из руки Ноеммини, он берёт вместе с полем и Руфь моавитянку, жену умершего, — чтобы имя умершего встало на его уделе.

Скрытый помолчал. Потом сказал, что себе выкупить не может — погубит свой удел; пусть выкупает отец.

Это был второй счёт, и тоже верный. Родится у моавитянки сын — поле уйдёт под имя Маалона, а серебро за поле, волы на пахоту и хлеб на мальчика, его мать и старуху пойдут из его дома. Своим сыновьям он оставил бы меньше, чем получил сам. Злобы тут не было, был счёт; на его месте я считал бы так же.

Сандалию он снял сам и отдал отцу. Про эту сандалию в Ефрафе путают всю мою жизнь, а путать нечего, если помнить, чья рука.

Первая — сандалия выкупа. Прежде при выкупе и мене тот, кто уступал право, снимал свою сандалию и отдавал ближнему, и это было свидетельством. Скрытый так и ушёл потом, в одной сандалии, и над ним тогда не смеялся никто. К моим дням так уже не делают: пишут на черепке и кладут черепок при свидетелях. Сам я видел такое один раз — разувался старик на споре о водопое, и молодые смеялись.

Вторая — сандалия устава. Её снимает женщина с ноги того, кто отказался восставить дом умершему брату, и дом его после зовут Домом разутого. Устав этот — из того же свитка у завесы, что и устав о крае поля. У колодца потом рассказывали, будто скрытого разули, — путали с этой, второй. С него никто ничего не снимал: он разулся сам и отдал сам. Это не позор, а знак: право перешло из руки в руку, и десять видели.

Тогда отец встал и сказал старейшинам и всем, кто к тому часу собрался под аркой: вы свидетели сегодня. Всё, что было Авимелехово, и всё, что было Хелеоново и Маалоново, он взял из руки Ноеммини. Руфь моавитянку, жену Маалона, он берёт себе в жёны, чтобы имя умершего встало на его уделе и не пропало ни среди братьев, ни в колене его народа.

Все, кто стоял под аркой, и десять на скамье ответили одним словом: «Свидетели».

Хранителя с наперсником никто не звал: свидетелями были десять стариков на скамье, все, кто стоял под аркой, и Ефер с козьим прутом.

Потом старейшины благословили отца. Жене, что входит в его дом, пусть Господь даст быть как Рахиль и как Лия, которые вдвоём построили дом Израиля и творили силу в Ефрафе. Дом его пусть будет как дом Фареса, которого Фамарь родила Иуде, от семени, что Господь даст ему от этой молодой женщины.

Силу в этом деле поминали уже в третий раз: отца звали сильным, мать он на току назвал женщиной силы, а теперь старейшины поставили её рядом с теми, кто творил силу в Ефрафе. Я это заметил, только когда писал. Рахиль у нас почти своя: она лежит у дороги на Ефрафу, под столпом, который поставил Иаков, и погонщики, проходя мимо, замедляют шаг. Старейшины назвали при моавитянке трёх женщин, и ни одна из трёх не родилась в доме, который строила. Думаю, они знали, что говорят.

Когда старики договорили, Ефер побежал к Ноеммини раньше отца и получил от неё лепёшку; это он помнил лучше благословения. Мать в то утро сидела с ней дома. Что она думала, пока под аркой считали поле и её вместе с полем, она мне не сказала ни разу, а я не спрашивал.

Свадьбу сыграли до осенних дождей, и в этот раз за матерью плясали — Нааса говорила, до света. Дал ей Господь зачатие — так у нас говорят о всякой, кто понесла. К матери Самсона, рассказывали в Ефрафе, приходил посланник и сказал ей, что она уже носит; к моей не приходил никто, и никто его не ждал.

Я родился на другое лето; отцу шёл шестидесятый год. Соседки пришли не к матери, а к Ноеммини. Благословен Господь, говорили они, Который не оставил тебя сегодня без выкупающего, и пусть зовут тебя по имени в Израиле. Этот мальчик будет тебе возвращающим душу и кормильцем твоей седины: его родила невестка, которая тебя любит, а она тебе лучше семи сыновей. Возвращающим меня назвали при той, кого, по её же слову у ворот, Господь вернул пустой. Мать при этих словах вышла во двор, к жёрнову. Почему — не сказала, а Ноемминь не спросила.

Ноемминь взяла меня, положила к себе на грудь и стала мне кормилицей.

Имя мне дали соседки. «Родился сын у Ноеммини», — сказали они и назвали меня Овидом. Овид значит «работающий». Дали его не мне, а ей: тот, кто будет на неё работать. Пишу это и вспоминаю отцово слово на поле: пусть Господь воздаст тебе за твою работу. Работала тогда мать, а работающим назвали меня.

Одно мать рассказала мне сама, хотя о многом молчала. В одну из первых ночей она проснулась, а меня рядом не было. Ноемминь стояла на пороге, спиной к дому, и держала меня под своим платком. Ночь была ясная, и на гребнях горели огни постов Командования — ровные, не мигающие. Ноемминь показывала на них мне, которому не было и недели, и говорила одно слово: стерегут. Тем же словом она ответила матери на последнем подъёме к Ефрафе. Мать не окликнула её и легла обратно. «Своё показывает», — вот и всё, что она сказала об этом от себя. Мне и теперь довольно, что они горят.

Дальше пишу коротко, как писец пишет мне урожай: что было и когда. На третьем моём году град побил виноград. Две женщины у колодца сказали, что знают