Чужестранка - Клод Опусов Старший

Я выкупающий, это правда, сказал он, только есть ближе меня, а право прежде всех — у ближнего. Кто это, Вооз ей назвал; я его не назову. До утра останься здесь, сказал он. Утром спрошу его: захочет выкупить — его право, пусть выкупает. Не захочет — выкуплю я, жив Господь. Теперь лежи до утра. До света, говорила Ноемминь, они не сказали больше ни слова. Вооз лежал на спине и смотрел на гребни; спал ли он, мать не знала.

Под утро на току холодно и летом; греет только ворох, который за день набирает солнца и до света отдаёт его назад. Встала мать затемно, в тот час, когда человека у соседнего вороха ещё не узнать в лицо. Вооз велел ей уйти, пока не рассвело: о том, что на току была женщина, не должен знать никто. Потом велел снять покрывало и держать его за углы. Она держала, а он сыпал ковшом тока, тем, которым отмеряют на семя, и считал ковши вполголоса. Насыпал шесть. В ефе таких ковшей четыре, значит, ефа с половиной; за целый день на его поле она приносила ефу. Узел он завязал сам, двойным, как вяжут на дальнюю дорогу, поднял и положил ей на спину, а сам ушёл в город другой тропой.

Работник проснулся, когда хозяина на току уже не было. Женщины он не видел. Видел, что ковш лежит не там, где его оставили с вечера, и что у вороха с одного бока насыпано мимо. Про ковш он помнил до старости, а спросить хозяина так и не посмел.

Спускалась мать в сером свете, согнувшись, и узел резал ей плечо. Огни на гребнях бледнели. Роса в тот час лежит на всём, и тропа от неё скользкая. Внизу, у подножия холма, шёл человек в сером плаще, застёгнутом до горла, — вдоль склона, не торопясь. Он наклонялся, клал ладонь на камень, где лежала роса, и держал, будто слушал камень, потом шёл дальше. На неё он не посмотрел.

Об этом мать заговорила только в последний свой год. Я вернулся тогда из Силома и повторил ей слова левита: огни на гребнях — огни постов Командования. Она долго молчала, потом рассказала про человека у подножия и больше к этому не возвращалась. Тот ли это был, что в год голода мерил шнуром ниже давильни, мать сказать не могла. Зачем людям в серых плащах роса, я не знаю. Никто не должен был знать, что мать была на току; видел её, выходит, один этот человек, и он на неё не посмотрел.

Ноемминь, говорила она, так и сидела на лавке у двери, как села с вечера. В дверях посветлело, потом потемнело: вошла женщина с ношей на спине, и Ноемминь её не узнала, потому что с поля Руфь приходила с ношей на голове. Кто ты, дочь моя? — спросила она. Мне она потом говорила, что спросила бы так же, если бы и узнала. За одну ночь мать спросили «кто ты» дважды: Вооз в полночь и свекровь на рассвете. Узел сняли вдвоём, и он осел на пол тяжело, как садится полный мешок. Руфь рассказала свекрови всё, что сделал для неё этот человек, развязала покрывало и показала: эти шесть мер он дал мне и сказал: не ходи пустой к свекрови.

В первый раз за всё лето Ноемминь не стала считать ячмень. Посиди дома, дочь моя, сказала она, пока сама не увидишь, что это слово наземь не упадёт: этот человек не успокоится, пока не доведёт его до конца, и доведёт сегодня же. Руфь села рядом с ней на лавку, где лежало сложенное вдовье платье, и так они сидели обе. Вооз к тому часу был уже в городе. С тока он ушёл раньше неё и шёл не домой.

Стены у Ефрафы нет. Её разобрали на овчарни, и камень её стоит теперь загонами по всему склону. Осталась одна арка над дорогой, а под аркой — каменная скамья, стёртая посередине до блеска. Арку со скамьёй у нас и зовут воротами. Дело считается сделанным только там: что решили в доме, через год каждый помнит по-своему, а что сделано на скамье, помнят одинаково все, кто сидел.

Туда отец и поднялся в то утро, когда солнце ещё не вышло из-за хребта, и сел. Это я знаю от Ефера, сына Ахилы. Ефер гнал коз на выпас и удивился: в такую пору хозяин сидит на скамье, когда все на току. Коз он загнал в ближний загон, сложенный из камня той самой стены, и вернулся. Под аркой он простоял всё дело, от первого слова до последнего, и почти всё, что стоит ниже, — его.

Скоро по дороге показался тот из выкупающих, кто по крови стоял к Авимелеху ближе отца; он шёл на ток, с деревянной лопатой на плече. Отец окликнул его: сверни, сядь здесь, скрытый. Тот свернул и сел.

Имени его я не ставлю. Дети его живут в Ефрафе, на нашей улице, и внук его прошлой весной перекладывал мне кровлю. Дело его записано, имя его не записано. «Скрытый» — слово отца, не моё: так у нас окликают человека, который обернётся и без имени. Пусть оно за ним и останется.

Потом отец собрал десять из старейшин. Десять — счёт скамьи: меньше десяти можно оспорить, больше десяти не собрать на скамью до полудня. Ефер говорил, что отец никого не посылал, а ходил сам: брал за рукав тех, кто шёл мимо арки на ток, и вёл к скамье; двое отговаривались, что ворох не ждёт, и их он тоже не отпустил. Среди десяти был Ахила. Из всех десяти я застал в живых его одного и застал глухим. Я спрашивал его о том утре, а он рассказывал мне про дожди и про зарубки на столбе у давильни: о чём его спрашивали, он уже не слышал, а что помнил, то и говорил.

Скрытый всё это время сидел и ждал. Встать со скамьи, куда тебя посадили при людях, у нас стыднее, чем сказать на ней «нет».

Когда десять сели, отец сказал