Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

На другой день, во второй день месяца, место было опять пусто. Саул снова пришёл первым, но теперь смотрел на пустое место с самого начала и ел мало. Когда разнесли мясо, он спросил сына, почему сын Иессея не пришёл к столу ни вчера, ни сегодня. По имени он Давида больше не звал.

Ионафан ответил так, как было сложено у давильни: Давид упросил отпустить его в Вифлеем, к жертве рода, — братья велели ему быть. Потому его и нет за царским столом.

Саул вскипел. Сына он назвал сыном перебежчицы и сказал: думаешь, я не знаю, что ты заодно с сыном Иессея — себе на стыд и на срам матери, которая тебя родила? Пока сын Иессея ходит по земле, не устоять ни тебе, ни твоему царству. Пошли за ним и приведи его ко мне: он сын смерти. Авеннир смотрел в стол.

За что ему умирать, спросил Ионафан, что он сделал? Саул поднял на сына копьё — то, что стояло за плечом. Вода из кувшина плеснула отроку на ноги; это он помнил лучше всего остального. Больше он об этом не рассказывал, и я не расспрашивал. Ионафан понял: решено, отец убьёт Давида.

Он встал из-за стола прежде царя и в тот второй день месяца не взял в рот хлеба. Горевал он о Давиде — и о том, что отец опозорил его при всех. Ночь он просидел на кровле, спиной к городу, лицом к полю, и воду, которую носил ему отрок, не пил. Слова про Вифлеем сложил Давид; копьё за них досталось Ионафану.

На третье утро Ионафан вышел в поле рано, до солнца, с луком и с тем же малым отроком. Отрок помнил, что трава была в росе и за ними тянулись по ней тёмные следы, что господин всю дорогу молчал, лицо у него было серое, как у того, кто не ложился, и колчан он нёс сам. Стрелы для выучки у Ионафана были без железа — колотое дерево, обожжённое с одного конца: железо в Гаваа берегли для войны. Метой служил кол с пучком соломы, вбитый недалеко от вала.

Две стрелы Ионафан пустил в солому, одну за другой, с сухим стуком, и не сказал ни слова. Потом велел отроку: беги, найди стрелы, которые я пущу. Отрок побежал, а он пустил третью поверх его головы, далеко за мету, к самому валу. На вал он не смотрел ни разу; это отрок тоже запомнил, только понял потом. Когда отрок добежал до того места, Ионафан крикнул ему в спину: стрела ведь дальше тебя! Тут же, громче: скорей, не стой! Кричал он, как кричат на другой конец поля, и отрок испугался, решив, что господин на него сердит. Он собрал стрелы и принёс.

Отрок не знал ничего; знали двое — тот, кто кричал, и тот, кто лежал за камнями. Что значила та стрела, он узнал от меня через много лет, когда пришёл к нам в Кариафиарим носить воду, — и долго потом молчал. Ионафан отдал ему лук и колчан и велел нести в город. Отрок пошёл и не оглядывался: не было велено.

Посты видели это поле, как видят всё, но слова с постов в те дни не было. Знак Давиду подал не человек в сером плаще, а царский сын — из лука.

Когда отрок скрылся в воротах, Давид поднялся из-за вала, упал лицом в землю, поднялся и упал снова — трижды. На щеке у него отпечатались камни, к которым он три дня лежал лицом. Потом они обняли друг друга, целовали и плакали, пока хватало сил. Солнце к тому времени поднялось над городом, и тень вала ушла с поля; стоять там вдвоём дольше было нельзя. Сказано было немного.

Иди с миром, сказал Ионафан. Мы оба клялись именем Господним, и клятва остаётся: Господь между мной и тобой, между семенем моим и семенем твоим — до века.

Такими же словами — с тобой и с семенем твоим после тебя — Командование, по связке отцов, ставило договор с Ноем и его сыновьями, когда сошла вода. Знаком тогда был лук, повешенный в облаке: лук вешают, когда война кончена. У вала из лука выстрелили — в знак, что мира не будет. Кладу это рядом, как клал пастуха к пастуху, и ничего не вывожу.

Давид ушёл один, без хлеба и без меча, на юг, к Номве, где стоял тогда Шатёр. Ионафан пошёл в город. Лук его унёс отрок, и в ворота он вошёл с пустыми руками.

Хлеб и меч Давид нашёл в одном месте — в Номве, у жрецов. Номва стояла на холме, и ворота её на ночь закладывали брусом: город с запором. Туда дом Илия унёс Шатёр, когда Силом опустел. При Шатре там был дом с ларями; в нём на крюке у стены висел ефод Шатра, а за ефодом стоял короб. В коробе лежали в соломе мои таблички — о лощине, о песне плясуний, обо всём, что я писал тогда по свежим словам, — и меч Голиафа, завёрнутый в одежду.

Жрецом в Номве был Авимелех, сын Ахитова, из дома Илия, — брат того Ахии, что носил ефод при царе в войну Махемаса. Что было в Номве в тот день, рассказывал нам его сын Авиафар, когда приходил ночью к колодцу под нашим холмом, — и всякий раз одними словами.

Был день, когда меняют хлеб. На столе в Шатре лежат хлебы предложения — у нас их зовут ещё хлебами лица, потому что лежат они перед лицом Господним; в свой день их снимают и кладут тёплые, а снятые едят жрецы, и никто, кроме жрецов. В то утро тёплые уже легли на стол, а снятые лежали в доме с ларями на доске, под холстом.

Обычай этот старше нас. В табличках из Ура, как читал их мне отец, хлеб ставят перед богом утром и вечером, и снятое со стола Ануннаков доедают жрецы. Командование хлеба не ело — отец писал об этом, когда писал об Амалике. В книгах Господина Командования Моисей спрашивает, разве Господь ест хлеб, и слышит: Мне не нужен ваш хлеб, Мне нужно, чтобы ваш лежал в Моём Шатре; стол с хлебом — стол жилого дома, пустой стол значит, что хозяин ушёл