Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Царь услышал песню в первом же городе и потом слышал в каждом. Что он сказал, я знаю от отроков его двора: к царскому огню обоз не зовут. Вечером, на стоянке, он сказал это Давиду в лицо, улыбаясь, как говорят о пустяке: тебе, выходит, отдали десятки тысяч, а мне тысячи. Давид промолчал. Отроки у огня засмеялись, потому что царь улыбался, и смолкли, когда он перестал.

С того вечера царь смотрел на Давида по-другому. Когда тот играл, царь не глядел на него, а глядел, как прежде, в пустой угол. Зато когда Давид не играл, царь не сводил с него глаз: с рук, с двери, с того, кому Давид кивнул во дворе. Так смотрят искоса — не отворачиваясь и ни разу прямо.

Под этим гладко на две строки: там было о копье, которое царь бросил в доме в первый раз.

Бояться он стал того, кого сам взял к себе в дом. Страх у царя был тихий. Он убрал Давида от себя, поставив его над тысячей: при дворе это назвали честью, и честь была настоящая, только давали её подальше от царского стола. Сыновья наших соседей ходили в той тысяче. Они говорили, что Давид не посылал вперёд никого, кроме себя: выводил людей сам и сам приводил назад, и за что бы ни брался, у него выходило. Господь с ним — так говорили все, и лучшего слова у меня нет. Царь это видел и остерегался его всё больше.

Любили Давида и Израиль, и Иуда — Иуду у нас и тогда называли отдельно, будто он ещё не решил, чей он. Любили за то, что он ходил перед ними на войну и с войны у всех на глазах, а не сидел за чужими спинами.

Ниже огонь взял ещё три строки: там было о старшей дочери царя — её обещали ему, а отдали другому.

Мелхола, дочь Саула, полюбила Давида и не прятала этого. Когда тысяча возвращалась, она стояла на кровле отцовского дома в Гаваа и смотрела на дорогу, пока та не пустела. Царю донесли, и ему это пришлось по нраву; отроки скоро поняли почему. Пусть она будет ему силком, сказал он. Рука иноплеменников лежала на нём тяжело в те годы, и он решил, что пусть эта рука поработает и на него.

Отроки царя заговаривали с Давидом по одному, будто невзначай: у колодца, на дороге, за трапезой. Царь к тебе добр, все мы тебя любим — отчего бы тебе не стать ему зятем? Давид ответил им вопросом: легко ли, по-вашему, породниться с царём? Я человек малый, и имени за мной нет. Он думал о вене: сыну Иессея нечем было платить за дочь царя, кроме того, что было у него в руках.

Отроки передали царю его слова, и через них же вернулся ответ. Вена царю не нужно. Пусть зять отомстит врагам царя и принесёт ему сто краеобрезаний иноплеменников. Это слово я пишу один раз. Замысел был в том, чтобы Давид сам отдал себя в руки иноплеменникам.

Давиду это пришлось по душе. Он не спросил ни срока, ни того, почему вено назначено кровью, — встал и ушёл со своими людьми. Царь назвал сто; сто иноплеменников и не вернулись к своим очагам. Счёт сошёлся, и царь отдал ему Мелхолу в жёны.

Теперь у Давида было всё, что царь хотел бы у него отнять: жена из царского дома, любовь всего Израиля и то, что у нас зовут словами «Господь с ним». Царь видел это ясно. Страх в нём не прошёл, а стал больше.

Дальше я знаю от отрока, носившего за царём копьё; он приходил к нам с водоносами. Однажды царь сказал Ионафану и всем своим отрокам, что Давида надо убить. Сказал за утренним хлебом, при всех, ровным голосом. Спрашивать о таком он не ходил ни в Номву, к ефоду, ни к нам, к наперснику.

Ионафан давно выбрал Давида и держался своего выбора. Вечером он нашёл друга и велел ему наутро лечь в поле, в межевой борозде у отцовского ячменя, и не поднимать головы: сам он выйдет туда с отцом, заговорит о нём и потом скажет, что услышал.

В поле Ионафан говорил не о дружбе, а о деле, как говорят о долге при свидетелях. Худого Давид царю не сделал ни разу; всё, что он сделал, пошло царю на пользу; жизнь свою он нёс на ладони, когда вышел против человека из Гефа, и царь в тот день радовался вместе со всеми. За что же теперь кровь — и даром? Царь слушал, остановившись посреди межи, а потом поклялся так, что слышало всё поле: жив Господь — не умрёт.

Ионафан пошёл к борозде, поднял Давида и слово в слово повторил ему всё; потом сам ввёл его к отцу. Всё пошло по-прежнему.

Потом опять пришла война. Давид вышел против иноплеменников и побил их так, что они бежали от него; железо из их стана снова разошлось по нашим дворам.

После войны на царя снова нашло то, что его отроки зовут злым духом от Бога. Он лежал в доме, будто спал, и держал копьё: в тот вечер он взял его у отрока сам и лёг с ним. Давид сидел поодаль и играл. Царь приподнялся и метнул. Давид отступил на полшага раньше, чем копьё оторвалось от руки; отрок говорил, что он даже не поднял глаз от струн. Копьё ушло в стену и осталось в ней; вынуть его при царе отрок не посмел. Давид вышел, и его никто не удержал.

Клятву и копьё у меня разделяет одна война.

В ту же ночь царь послал людей к дому Давида — стеречь до утра и утром убить. Эту ночь я знаю от служанки Мелхолы, дочери пастуха из-под нашего холма: она держала верёвку, а после той ночи её отослали домой, и у нашего колодца она рассказывала это, пока не выплакалась.

Посланные пришли в сумерках и сели через улицу, у чужой стены, так, чтобы видеть ворота. Мелхола заметила их, когда поднималась на кровлю с огнём. Мужу она сказала коротко: эту ночь ты ещё можешь спасти, утро — уже нет. Окно спальни смотрело не на улицу, а на огороды за домом. Служанка держала верёвку, Мелхола —