Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Давид начал с того, что нёс с собой всю ночь: чем он провинился, что царь ищет его жизни? Ионафан не поверил: от сына отец не прячет ни большого, ни малого. От тебя и прячет, ответил Давид, — знает, что ты меня любишь; а между мною и смертью уже и места не осталось.

Ионафан спросил только, что ему сделать, — и ответ у Давида был готов: он сложил его по дороге. Завтра новомесячие, его место — за царским столом, рядом с Ионафаном, и он туда не сядет. Пусть Ионафан отпустит его, и он спрячется в поле до вечера. Хватится его царь — сказать, что Давид упросил отпустить его в Вифлеем: там годовая жертва на весь род. Скажет царь «хорошо» — значит, мир. Вспыхнет — значит, зло у него решено.

Была ли в тот месяц в Вифлееме жертва рода, я не знаю; Давид туда не ходил. Давида я люблю и потому это пишу: кто пишет о своём одно доброе, тому не поверят и в добром.

Ещё Давид сказал: ты ввёл меня с собою в завет Господень — так не выпускай из него. Если есть на мне вина, убей меня сам; зачем тебе вести меня к отцу? Как Ионафан ввёл его в этот завет, стояло у меня раньше, на табличке, что спеклась в коробе в Номве.

Ионафан отмахнулся от этого, как от дыма. Тогда кто мне скажет, спросил Давид, если отец ответит тебе жёстко? Ионафан поглядел на стену над давильней — за ней уже просыпались дворы, скрипел жёрнов, кто-то гнал осла к воде — и сказал: пойдём в поле. До поля шли врозь, на расстоянии брошенного камня, как чужие.

Поле лежит под городом, на пологом склоне, и поперёк него тянется вал — насыпь из камней выше человеческого роста, заросшая колючкой. Камни эти — от старой Гаваа, той, что взяли дымом, когда весь Израиль ходил на Вениамина; пахари с тех пор сносят к валу всё, что выворачивает сошник. За валом сидящего не видно ни с поля, ни от ворот. Привстанешь — видны ворота.

Солнце встало, пока они шли, и вал положил на поле длинную тень. В этой тени Ионафан поклялся Господом, Богом Израиля: завтра или на третий день он выведает у отца, что у того на сердце, и если к добру — пришлёт сказать, а если к худу и он не откроет Давиду уха и не отпустит его с миром, пусть Господь сделает с Ионафаном то же и больше того. Будет Господь с тобой, сказал он ещё, как был с моим отцом. «Был» — так и сказал, об отце, и у нас, повторяя, не поправился.

Потом он заговорил о своём доме и тут сбивался: начинал, бросал, начинал снова. У нас он сбился на том же месте. Пока я жив — окажи мне милость Господню. Умру — не отнимай милости от моего дома вовек, даже тогда, когда Господь сотрёт с лица земли всех врагов Давида, до последнего; пусть имя Ионафана не будет стёрто из дома Давида. Сына у Ионафана в тот год ещё не было: он просил за семя, которого не было на свете. Давид поклялся. Ионафан поклялся ему ещё раз, сверх сказанного, — он любил того, кто любил его.

Этот завет Ионафан и приходил к нам положить: чтобы он лежал на глине, при Ковчеге, а не в одних двух головах. Его ещё спросят.

Под конец уговорились о знаке. Тебя хватятся, сказал Ионафан: место твоё будет пусто, и на него будут смотреть. Лежи здесь три дня. На третье утро я выйду стрелять, как выхожу всегда, пущу три стрелы будто в мету и пошлю отрока искать. Крикну ему: стрелы по эту сторону от тебя, подбери, — выходи: тебе мир, и ничего нет, жив Господь. Крикну: стрела дальше тебя, — уходи: это Господь тебя отпускает. Что сказано между нами, тому свидетель Господь вовек.

Давид лёг за валом, в колючке, лицом к камням. Ионафан обошёл вал, отошёл на середину поля и оглянулся: не видно. Потом поднялся в город той же тропой, мимо давильни, и у ворот поздоровался с привратником, как здоровался каждое утро.

В ту ночь я стоял на холме над Кариафиаримом. Внизу уже спали; лаяла одна собака, потом и она замолчала. Месяцы Хранители считают от новомесячия до новомесячия; день мы знаем по счёту, но ночь выходим проверить глазами, и в тот год отец уже посылал меня: в темноте он видел хуже, чем днём. Луны не было вовсе. В такую ночь огни постов Командования видно яснее, чем в любую другую, и я пересчитал их, как считали отец и дед: четыре. Стояли ровно и молчали. С моря тянуло холодом, и я считал дважды, чтобы не принести отцу ошибки; он выслушал, кивнул и процарапал на краю дощечки четыре черты — рядом с прежними.

В Уре эта ночь принадлежала Нанне, господину Луны, которому служил когда-то дом Фарры, и в табличках, унесённых этим домом на север, новомесячие — день, когда царь Ура ест за столом Нанны: на старых табличках хозяин сидит за столом сам, на поздних его место пустует, но накрывают его по-прежнему. Царский стол в лунный день пришёл к нам оттуда же, из Шинара, вместе с царством, которое Ануннаки спустили людям, уходя из городов.

О Давиде я в ту ночь не знал ничего. Он лежал за валом под Гаваа, на остывших камнях, и небо над ним было то же.

Как было за столом, Ионафан рассказывал сам, ровно, будто о чужом доме. Одного он не повторил — что отец сказал о его матери; это я знаю от отрока, стоявшего у него за спиной с водой для рук.

В новомесячие едят от жертвы, а к жертве садятся чистыми, и не прийти в этот день к царскому столу может лишь тот, кто нечист. Саул пришёл первым, прежде сына, и сел, где садился всегда: у стены, спиной к камню. Копьё его стояло тут же, за плечом. Ионафан сел напротив, Авеннир — сбоку от царя. Место Давида рядом с Ионафаном осталось пустым. Мясо от жертвы делили по старшинству; долю царского зятя отрезали, как всегда, и положили на его место, и она там остыла. На пустое место оглядывался Авеннир, царь — ни разу. Саул в тот день не