Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Давид пришёл к полудню, пешком, в той же пыли, в какой три дня пролежал за валом. В Номве его знали: он бывал там с царскими делами, и меч туда принёс он сам. Авимелех вышел ему навстречу к воротам, но, по словам сына, сперва остановился и только потом подошёл. Спросил он первым делом не о мире, а о том, почему Давид один и никого с ним нет. Зять царя пешком и без отроков не ходит; так приходят, когда что-то стряслось.
Давид ответил, что царь дал ему дело и велел, чтобы о нём не знал никто — ни куда он послан, ни зачем; отроков же он оставил ждать в месте, которое зовут Верность Божия. Места с таким именем нет ни в записях землемеров, ни в памяти пастухов. Солгал он дважды — о царе и о людях, — и во вторую ложь вложил слово «верность». Из связки я этого не выну.
Потом он попросил хлеба — пять хлебов, если есть под рукой, или что найдётся. Простого хлеба под рукой не было, был только снятый со стола. Жрец спросил об одном: чисты ли отроки, не подходили ли к женщине. Давид поручился за них: ни вчера, ни третьего дня, и снаряжение у них чистое с самого выхода. Ручался он за людей, которых не было. Авимелех завернул хлебы в тот же холст и отдал ему в руки. О царском деле он не спросил: о царском деле не спрашивают.
Всё это время у ворот, на камне, сидел Доик Сириянин, старший над пастухами царских мулов; мулы паслись ниже стены, по склону. Он был задержан перед Господом: у него при Шатре был срок, который надо отсидеть, а за обет или за нечистоту — Авиафар не знал, и Доика об этом не спрашивал никто. Задержанному делать нечего. Доик смотрел.
Под конец Давид спросил, нет ли тут копья или меча: свой он не взял, так спешно было царское дело. Меч был один. Авимелех снял с крюка ефод, перекинул его через руку и поднял крышку короба. Таблички лежали в соломе рядком, одна к одной, а у задней стенки, по дну, — длинный свёрток. Жрец сказал, что это меч Голиафа, которого Давид убил в долине Ила, и что другого оружия здесь нет; хочет — пусть берёт. Разворачивать свёрток Давид не стал. Поднял его обеими руками, подержал на ладонях, как держат гирю, и сказал: другого такого нет, дай мне его. Он и здесь мерил в вес.
Крышку Авимелех опустил, и таблички остались в темноте, как лежали.
Ефод был у него на руке, и жрец сделал то, что делал для всякого, кто приходил с царским делом, — а Давид сказал, что пришёл с царским. Он надел ефод, стал перед дверью Шатра, открыл ладони, спросил вслух о дороге царского зятя, подождал и сложил руки. Наперсник же с Явлением и Истиной лежал у нас, в Кариафиариме. Ответа Авимелех не ждал: он спрашивал, чтобы дорога была спрошена перед Господом. Доик видел и это.
Давид ушёл в тот же день — с хлебом и с мечом.
Пошёл он туда, где его не стал бы искать никто: в Геф, к Анхусу, царю Гефа, — в город, где ещё живёт кровь Стражей, с мечом того, в ком она жила. О Гефе я знаю от людей Давида; он рассказывал им это у огня и смеялся, а мне они повторяли без смеха.
Узнали его сразу. Слуги Анхуса вспомнили при царе песню плясуний — тысячи Саулу, десятки тысяч Давиду — и спросили, не царь ли это той земли. Царём его в тот день назвали впервые, и назвали чужие. Давид услышал и испугался всерьёз. Тогда у ворот он сделался безумным: бил ладонями в створы, как бьют в бубен, валился на них и не утирал с бороды слюну. Анхус посмотрел и спросил своих, зачем они привели ему этого: мало мне своих безумных? В мой дом он не войдёт. В тех же табличках из Ура о таком пишут: его коснулась рука бога, — бывает там и рука Нанны, господина Луны; а на ком чужая рука, того в свой дом не берут.
От Гефа Давид ушёл в пещеру Одоллам — глубокую и сухую; огня из неё снаружи не видно. Первыми к нему спустились братья и весь дом его отца: в Вифлееме им было не усидеть, раз царь ищет младшего. Потом стали приходить чужие — по двое, по трое, ночью: кого прижала нужда, кто задолжал и не мог отдать, у кого на душе была горечь. Он принимал всех и стал над ними старшим. Так у пастуха снова стало стадо — около четырёхсот. Отроки, которых он выдумал в Номве, пришли к нему сами.
Отца и мать он увёл за Солёное море, к царю Моава, в Массифу Моавскую, и просил царя: пусть поживут у тебя, пока я не узнаю, что сделает со мной Бог. Массиф в наших связках три: Вениаминова, где был гром, Галаадская — и эта. Почему Моав, не спросит тот, кто читал четыре таблички Овида: бабка Иессея пришла оттуда. Старики жили у царя Моава всё время, пока Давид сидел в крепости. Долго сидеть там ему не пришлось: пророк Гад велел ему уходить из крепости в землю Иуды. Давид пошёл и поселился в городе Сарих; где это, я так и не нашёл.
Царь в те дни сидел на холме в Раме Вениаминовой, под Гаваа, — это другая Рама, не гребень над Армафемом, — под деревом у края нивы, с копьём в руке, тем самым, что в новомесячие стояло у него за плечом; все слуги были при нём. Что было там, я знаю от одного из царских скороходов: он не поднял руки, той же осенью пришёл к нам в Кариафиарим, рассказал всё один раз, стоя, и просил не ставить его имени. Не ставлю.
Весть о том, что Давид объявился и с ним люди, пришла к царю при всех. Саул обернулся к своим — все они были из Вениамина — и спросил, неужели сын Иессея раздаст им поля и виноградники и всех поставит тысяченачальниками и сотниками. Все они сговорились против него, сказал он; сын его положил завет с сыном Иессея, и ни один не открыл ему уха, ни одному его не жаль. Поля и