Гимны - Клод Опусов Старший

Последнюю поют на верхней ступени, лицом к Дому, спиной к двору. Надписание то же — песнь ступеней. Она зовёт рабов Господних, что стоят ночью в Его Доме, во дворах Дома нашего Бога, благословить Господа и поднять руки к святому. На этих словах левиты ночной стражи поднимают руки, а потом расходятся по местам — к воротам, к кладовым, к дверям покоев. Певцы опускают струны и сходят другой стороной, молча. Песнь кончается благословением с Сиона от Того, кто сделал небо и землю; на ней кончается и подъём.

Я иду к себе, в покой, где лежат книги Дома и связка. Мне ночью рук не поднимать: я не на страже. Шаги их за стеной слышны до света. Пишу при светильнике, пока они стоят.

Утренняя жертва кончается так: на огонь ложится последняя часть, священники возливают вино и трубят в серебро, и двор кланяется. Тогда левиты на ступенях поют песнь дня. У каждого дня она своя; поют её один раз, утром, а вечером поют другое. Певец называет её прежде, чем запеть, как называют имя, и в имени у иных песен стоит сам день: песнь под струны; Давиду; в четвёртый день недели. Я слышу их каждое утро, сколько живу у Дома, и записываю, какая за какой.

Иоседек у канала записал три таких надписания и не знал, к чему они. Первый день недели стоит у него над песнью о воротах, второй — над песнью сынов Корея о городе великого Царя, а «о субботе» — над песнью болезни, которую ему пел лёжа больной старик. Утренней жертвы у канала не было, и петь песнь дня было не после чего. Надписания он записал, как их сказали, без толкования. Здесь я узнал, к чему они: эти песни поют в свои дни, после жертвы.

Ещё три метки я нашёл здесь, у певцов. Четвёртый день стоит над песнью о Боге отмщений, день перед субботой — над песнью о Господе, который воцарился, день субботний — над песнью о пальме. Дней в неделе семь. Помеченных пять, и одна метка лишняя: «о субботе» у Иоседека стоит над другой песнью, не над той, что поют в субботу у Дома. Я сложил дважды.

Поют и в третий день, и в пятый: песнь дня есть у всякого утра. Но дня на тех песнях не стоит — ни у Иоседека, ни у певцов. Я спросил старого левита из сынов Асафа, что ведёт утреннюю песнь, почему. У него на левой руке нет двух пальцев, и кимвал он держит ладонью. Он пожал плечами: свой день мы и так знаем. Метку ставить не мне. Чего не видел — в чьей руке нашёл; этой метки нет ни в чьей руке, и я её не ставлю. Писцу пустая строка — как камешек в сандалии, и рука сама тянется её заполнить.

Почему каждому дню своя песнь, левиты объясняют днями творения. Тот же старик рассказывал мне это на ступенях, пока мальчики сворачивали струны. В первый день Господь взял землю в руки — поэтому поют, что земля Его. Во второй развёл воды и сел царём над делами Своими — поют о городе великого Царя. В четвёртый зажёг светила, и тех, кто им кланяется, Он судит — поют Бога отмщений. В шестой кончил дела и воцарился над ними. В седьмой — покой. Так говорят левиты; так им говорили отцы.

В списке табличек Энки, что лежит в покое с книгами Дома, дней тоже шесть, только каждый длиннее, чем все царства людей, сложенные вместе. Днями там названы века, пока Ки, расколотая половина водной Тиамат, остывала и оживала: в первый по водам поползла граница света и тьмы, в третий поднялась суша, в пятый закишели моря. Детям, пишет Энки, так и рассказывают — чтобы было что запомнить, и сам он так рассказывал сыновьям, когда те были малы; там же он пишет, что его сын Мардук и теперь путает третий день с четвёртым. У левитов не спутаешь: четвёртый помечен, третий — нет. Песнь не правят. Таблички кладу рядом, без спора.

В четвёртый день, в день светил, певец называет песнь с её днём и поёт громче обычного. Песнь зовёт Бога отмщений явиться, Судью земли — встать и воздать гордым. Доколе грешники будут хвалиться, губить вдову и пришельца? Они говорят, что Господь не увидит и Бог Иакова не поймёт. Песнь отвечает им вопросом: «Тот, кто насадил ухо, — не слышит?»

Кто вылепил глаз — не видит? Блажен, кого Господь учит Своим законом: тому покой в худые дни, пока грешнику роют яму, — своего народа Господь не оставит. Если бы не Господь, поёт левит, душа моя едва не поселилась бы в Нижнем мире. В табличках Энки светила в четвёртый век стали видны с Ки: солнце и луна были в небе и прежде, а тут пары разошлись, и они стали мерой дней и знаком пути. В Вавилоне солнце судит. Халдеи зовут его Шамашем и несут к нему тяжбы и клятвы: он у них и судья, и свидетель. Левиты Шамаша не знают и в день светил поют о Судье, который слышит. Кладу рядом и не связываю.

В шестой день, накануне субботы, надписание длинное: на день перед субботой, когда земля была заселена; хвала, песнь голосом; Давиду. Господь воцарился, облёкся красой и опоясался силой, утвердил вселенную так, что она не сдвинется, и престол Его готов с тех самых пор. Дальше — вода: «Реки подняли голос свой».

От голоса многих вод дивны валы моря, а дивнее их Господь в вышине. Кончают тем, что Его Дому подобает святость на долгие дни, и поют это, глядя на Дом. Реки я слышал мальчиком: весной, когда поднимается Евфрат, вода в каналах гудит под мостами, и квартал спит плохо.

Когда земля была заселена, говорят левиты, — это шестой день, когда Он сделал человека. В табличках Энки на исходе шестого дня в Абзу, в земле золота на юге, на двух ногах уже ходило существо, почти подобное Ануннакам. Земля, выходит, была заселена прежде, чем на неё наложили образ, и Совет решал уже о заселённой. Песнь говорит: