Гимны - Клод Опусов Старший

Гор на той дороге не было ещё много недель; пели о горах на ровном месте, лицом на закат. Дальше в песни — нога и сторож: ноге твоей Он не даст оступиться, и сторож твой не склонит головы. Её пели, когда сменялись те, кто всю ночь сидел у вьюков с сосудами; на словах о стороже сменившиеся усмехались и шли спать. «Не уснёт Тот, кто стережёт Израиль». Слово это ефрафское. В Ефрафе про огни постов на гребнях говорят: стерегут; так Ноемминь показывала их с порога деду Давида, и этим словом Давид назвал Его в последних своих словах. Отцы на всякой дороге смотрели на гребни: горит ли там. Огней я не считал никогда, при мне их не было. На дороге я смотрел под ноги. В табличках Овида, что лежат у нас в связке, у той же Ноеммини есть и другое слово: смотри под ноги, а не на огни, — так она сказала невестке на пороге, отпуская её ночью на ток. Огней на гребнях нет. Дорога под ногами осталась, и нога не оступилась.

Днём не обожжёт тебя солнце, поют дальше, ночью — луна. В Вавилоне солнце — Шамаш, луна — Нанна. Луна не тронула никого. Солнце к пятому месяцу жгло так, что у детей облезли носы; шли и они. Господь сбережёт твой выход и вход — этим песнь кончается. Вышли мы у реки Ауэ, вошли в ворота Иерусалима.

«Идём в Дом Господень» левиты пели всякий раз, когда снимались с привала, и подхватывал весь стан, даже дети, путавшие слова. Для стана это значило одно: вьюки на ослов. Мне сказали: идём, — и мне стало радостно; ноги наши стоят в твоих дворах, Иерусалим, — пели ноги, которые там ещё не стояли. Город, сплочённый в одно; туда восходили колена; там стояли престолы для суда, престолы над домом Давида. С нами шёл Аттус, из дома Давида. Он пел со всеми, и на слове «престолы» голос у него не дрогнул. Царя над народом нет с той ночи, когда сгорел первый Дом; престолы певцы поют, как пели отцы. Просите мира Иерусалиму: мир твоей силе и достаток твоим башням. Стены с башнями в тот год не было. Их поставили через тринадцать лет.

Короче всех — песнь о глазах. К Тебе поднимаю глаза, Живущий на небе: как рабы смотрят на руки господ и служанка — на руку госпожи, так мы смотрим на Господа, пока Он не помилует. Помилуй нас: мы сыты презрением сытых и насмешкой гордых. Её чаще других пели женщины каравана. Служанка в доме смотрит на руку, а не в лицо: по руке видно, что велят. Это знает всякий, кто вырос в Вавилоне.

Песнь о сети левиты пели в последнюю неделю, когда дорога пошла вверх. Не будь с нами Господа — пусть Израиль это скажет, — когда поднялись на нас люди, нас бы съели живьём; нас бы накрыло водой, и через нас прокатился бы поток. Душа наша, как воробей, вырвалась из силка ловцов. «Сеть порвалась — и мы на воле». Подмога наша — имя Господа, что сделал небо и землю. Имя в книгах Господина Командования — шем; над холмом его не застал никто из живых, а певцы держатся за него, как держатся за верёвку на крутом подъёме. Засады на дороге я не видел и от чего нас уберегли — не знаю: пели благодарность за то, чего не видели.

У Дома эту песнь поют теперь в Адар, в дни Фрурай. С той осени, когда из Суз пришло письмо Мардохея и мы узнали, что в доме Амана бросали кости на весь наш народ — бросали в Нисан, когда в Вавилоне Набу пишет судьбы года, — и что сеть порвалась, певцы ставят её в эти дни. Кладу оба: нашу дорогу и дни Фрурай. Ни той, ни другой сети я не видел: первую — потому что её не было видно, вторую — потому что она была далеко.

Горы я увидел в последнюю неделю пути, шестидесяти трёх лет. До того я знал их по глине: отцы описывали холм так, что его узнаешь и ночью. Кто держится за Господа, тот — как гора Сион: его не сдвинуть, и живущий в Иерусалиме не пошатнётся вовек. Город обступили горы, и Господь обступил Свой народ. Это левиты пели, когда горы встали по обе стороны дороги, и пели, глядя на них. Палке нечестивых не лежать на доле праведных, пели дальше. Горы я узнал сразу. Я смотрел на них, задрав голову, и впервые за всю дорогу споткнулся. Дом на холме был не тот, что в связке.

Последнюю из семи запели у ворот. Был первый день пятого месяца, и солнце уже садилось. Когда Господь вернул плен Сиона, мы стали как утешенные, и рот наш наполнился радостью. Верни, Господи, наш плен, как потоки на юге. Потоки юга я видел на той же дороге: русла, сухие с весны, с белыми камнями по дну; вода в них приходит за одну ночь дождя, и тогда их не перейти. «Сеют в слезах — жнут в радости»: уходили с плачем и несли семя; придут с песней и понесут снопы. Семян я не нёс. В корзинах за вьюками с сосудами лежала связка, и несли её на шестах четверо левитов из тех, что пели. Семя это или нет, скажет тот, кто будет держать её после меня.

Между нижним двором Дома и верхним лежат ступени — широкие, из здешнего серого камня, с краями, стёртыми ногами. Песни ступеней у Дома поют на самих ступенях. В первый вечер праздника шалашей, когда догорает вечерняя жертва и во дворах зажигают светильники, левиты поднимаются по ним снизу вверх: на каждой ступени — одна песнь. Поднимаются сыны Асафа и сыны Емана, по двое, с кифарами, гуслями и кимвалами; струны они настраивают с полудня. Споют, дадут струнам смолкнуть и шагнут выше. Народ стоит внизу, в нижнем дворе; кому не хватило места, смотрят с кровель, из шалашей. Я стою у нижней ступени, сбоку, где ставят стариков. Наверх я теперь поднимаюсь медленнее певцов, а снизу видно всех. У канала, где я вырос, их не пели: подниматься там было некуда.

Пока они поднимаются, я считаю песни на пальцах. Левиты не считают — они поднимаются.

С середины подъёма начинается песнь, которую певец называет так: песнь ступеней; Соломону. Первая