Гимны - Клод Опусов Старший
Две следующие кладу одним утром: я слышал их одну за другой, зимой, когда на ступенях лежал снег. В Иерусалиме он выпадает не всякий год и к полудню сходит; певцы стояли в овчинах и дышали в ладони, а кимвалы на холоде звенели глуше. Хвалите Господа, пели они: Господь отстраивает Иерусалим, сводит вместе тех, кого разметало по земле, перевязывает тех, у кого разбито сердце; одевает небо облаками, готовит земле дождь, кормит птенцов ворона, когда те зовут Его. «Он каждую звезду зовёт по имени». Звёзды я считал только с Иоакимом, на стене двора. Иоакима нет. Считать больше нечего. Строку пою и не толкую. Не в силе коня Его радость, поют дальше, и не в ногах бегуна. К Дому я шёл без всадников.
Следом — Иерусалим, хвали Господа; Сион, хвали своего Бога: Он сделал крепкими засовы на твоих воротах и положил мир по твоим межам. Снег у Него — как шерсть, туман сыплется пеплом, лёд Он кидает ломтями; кто выстоит против Его стужи? Скажет слово — и всё раскиснет; дохнёт — и побежала вода. В то утро снег на ступенях к концу песни потёк. Эту песнь с засовами я пел сам, на стене, в день, когда стену освящали: я шёл впереди первого хора, и в воротах уже висели двери. Надписание держит леса Дома, я держу стену. Кладу оба. Под конец песнь говорит, что Своё слово, уставы и суды Он открыл Иакову, а другим народам не открывал. Этот закон я читал народу у ворот, с помоста. У царя царей свой закон, и в грамоте он велел судить по обоим; песнь знает один.
Последнюю из четырёх певцы поднимают голосом со ступени на ступень, а сама она идёт сверху вниз, как лестница, по которой спускаются. Хвала Господу — с небес, с высоты; пусть хвалят Его все Его посланники, все Его силы. Силами у Ковчега звали воинства, тех, что стоят на постах. Пусть хвалят солнце с луной, все звёзды и самый свет. В Вавилоне поют самим солнцу и луне, Шамашу и Нанне; здесь их зовут хвалить. «Хвалите Его, небеса небес и вода над небесами». Я сидел над этой строкой дольше, чем над любой другой. Певцы поют воду над небом и не спрашивают, на чём она держится. В табличках Энки обломки нижней половины Тиамат, разбитой Нибиру, легли кругом, как браслет из-под молота, — это Твердь, Кованый браслет: вода под ней — в недрах малых планет, вода над ней — великаны за Браслетом, закутанные во льды и пары. Он сказал, поют дальше, — и стали; поставил устав, и устав не пройдёт. Великаны ходят по нему с начала. Песнь не правят; таблички кладу рядом.
Потом песнь спускается на землю: драконы и бездны, огонь и градины, снег, лёд и буря, что делает Его дело; горы, сады и кедры; звери, скот, ползучие и птицы; цари и народы, князья и судьи; парни и девушки, старые вместе с малыми. Драконов певцы зовут хвалить вместе со всеми. В Вавилоне дракона рассекает Мардук, в табличках Энки Тиамат раскололи ветры Нибиру; кладу рядом, и только. Князья в этой песни хвалят рядом с отроками — те самые, на которых не полагаются. Кончается она рогом, который Он поднимет Своему народу, народу, что близок к Нему. Певцы допели и сошли со ступеней.
Табличка девятнадцатая. Глаза к горам
Семь песен подряд певцы начинают одним именем: песнь ступеней. У Дома их поют на ступенях между дворами, поднимаясь со ступени на ступень. Старые певцы, пришедшие от реки, говорят другое: ступени — это дорога, что идёт вверх, от Вавилона к горам Иудеи, и пели их, восходя. Кладу оба: ступени у Дома — камень, у дороги — подъёмы, и там и тут идут вверх. Сам я услышал их сначала на дороге, потом на ступенях, и пишу о дороге.
Из Вавилона я вышел в первый день Нисана, когда жрецы Мардука начинают свою песнь, — ушёл, не дослушав начала; об этом я сказал, когда клал в связку письмо Мардохея. Сорок два года я пел у канала о том, чтобы нас собрали, и не шёл; теперь шёл и не пел. Левитов в моём стане у реки, что течёт к Ауэ, сначала не было ни одного. Я посылал за ними в Серебряное место, и они пришли с братьями и сыновьями — и с этими песнями. От Вавилона до ворот Иерусалима мы шли четыре месяца, со стадами и детьми. Песни ступеней левиты пели на привалах: вечером, когда ставили шатры, и утром, когда их снимали. Пели всю дорогу они. Я, посылавший за ними, шёл рядом со своим списком и молчал.
Первую из семи левиты запели, когда дорога ушла от воды на закат и по сторонам её на светлом песке встали чёрные шатры Кедара. Песнь ступеней, сказал старший и запел: я крикнул Господу из тесноты — и Он услышал. Отними меня у лживых губ и у хитрого языка; что дать хитрому языку? Стрелы сильного, наточенные, и угли пустыни. Угли пустыни — это угли того кустарника, что растёт в песках: жар в них держится до утра, и на наших привалах жгли его же. Лучше людей Кедара в пустыне не стреляет никто, так записано ещё в табличках Энки; мальчиком я видел их караваны с ладаном у ворот Иштар. Горе мне, пели левиты: чужбина моя затянулась, я живу при шатрах Кедара, долго жила душа моя на чужой земле; я им — о мире, они мне — войной, ни за что. Шатры стояли поодаль. Люди из них к нам не подходили, и мы к ним не ходили; ночью оттуда лаяли собаки, и левиты пели тише. Пели они о чужбине, уходя с неё; я прожил на ней всю жизнь до того дня.
Наутро пели следующую: «Подниму глаза к горам». Откуда ждать подмоги? От Господа, что сделал небо и землю.