Украина - Николай Дмитриевич Соболев

— Лежите! — уже строго приказал тот же голос и придавил меня рукой к носилкам.

— Жывый Батьку, жывый! — гаркнул позади Лютый. — До лазарету несуть!

Тревожный гул затих, раздалось одиночное неуверенное «Ура!», его подхватили, и весь остальной путь до врачей я проделал под радостные возгласы.

— А вы куда, товарищ? Сюда нельзя, здесь лазарет!

— Мени можна, — отрезал Лютый, — я за Батька повынен буты.

Они некоторое время препирались, пока врач и медсестра аккуратно стягивали с меня папаху, бекешу и сапоги. Сразу стало холодно — в палатке топили еле-еле.

Сильные уверенные руки ощупали меня, врач удивленно хмыкнул, медсестра ойкнула. Руки прекратили мять тело и подлезли мне под голову, я чуть не взвыл и дернулся.

— Тихо, тихо, там рубец у вас, не надо руками. Маруся, давайте-ка его на бок…

Меня ловко перевернули, я не удержался и пощупал затылок.

Ого.

Там набухала здоровенная продолговатая шишка.

— Это что, когда я с коня навернулся?

— Не, Батьку, то козак на тебе замахнувся, я видбыв и вин плазом ударив.

Ох ты ж, страшно подумать, если бы он не плашмя, а лезвием достал… Да и плашмя тоже не сахар, хорошо папаха смягчила, а то бы я прямо в бою сверзился. И не очень понятно, как я до конца рубки продержался — на адреналине, что ли?

— Диагностирую у вас, товарищ Махно, контузию и сотрясение. Сейчас дам вам порошок от головной боли и отправлю в больницу.

— Мне нельзя в больницу, я армией командую!

— Вы сейчас не командарм, а больной! Извольте слушаться!

— Тогда везите в Екатеринослав, мне надо быть в центре событий.

— Зробымо, — уверенно заявил Лютый. — Не турбуйтеся, товарышу доктор, довеземо цилистю.

Дорогу в столицу Приазовской республики я проделал большей частью во сне, изредка просыпаясь, чтобы попить или съесть кашки. Ну, еще походы в туалет штабного вагона, с опорой на Сидора.

Январь 1919, Екатеринослав

До самой старой в городе больнице Мечникова довезли специальным рейсом трамвая (удивительно, но движение не останавливалось, несмотря на все неурядицы Гражданской). Разумеется, никаких корпусов в стиле советского брутализма еще даже в проекте не было, зато солидное трехэтажное здание с екатерининскими вензелями на фронтонах всколыхнуло память о детстве — тут меня пару раз лечили.

У дверей палаты встали хлопцы моей личной сотни, которых строго-настрого заинструктировал Лютый. Пропускали только врачей, медсестер и наших — первым примчался Белаш. После дежурных охов и вздохов он принялся вываливать на меня оперативную обстановку, но был застукан врачом и выставлен без разговоров. Упертые тут доктора, пофигу им, кто перед ними — есть пациент, есть режим. А кто не соблюдает — добро пожаловать отсюда.

Если только это не товарищ Махно в юбке. Татьяна ворвалась вихрем и сразу бросилась ко мне:

— Что с тобой?

— Ушибли малость, денька три полежать надо.

— Не ври мне! — ее глаза заблестели от слез, но она сдержалась и уткнулась лицом мне в грудь.

Я обнимал ее головку и пытался понять, откуда у меня это летящее состояние — последствия контузии или счастьем накрыло? Наверное, и то, и другое.

Вошедший доктор не рискнул гнать Таню, но она сама подхватилась:

— Мне надо бежать, дел невпроворот! Я тебе вещи соберу и передам!

— Беги, беги, — только и успел погладить ее по руке.

Врач, против ожидания, после ее ухода остался и, насупив брови, осведомился:

— Как вы себя чувствуете?

— Голова кружится.

— К вам еще посетитель, сможете принять?

Интересные дела, кто бы это мог быть, если Белаша гоняют, а за этого просят?

— Могу, зовите.

Вошел крайне серьезный для своих двадцати восьми лет доктор Булгаков, прижимая себе локтем папочку. Последовал доклад о мерах предотвращения тифа, о количестве разосланных в корпуса и полки циркуляров и, самое главное, о результатах инспекционной поездки. И вот они-то совсем не радовали.

— Вопреки требованиям, на постое части размещаются для проживания скученно, в неприспособленных для жилья помещениях, — зачитывал докладную Булгаков. — Командиры не обеспечивают регулярную помывку и смену белья, отчего растет завшивленность, главная причина тифа.

Ну да, всплыло читанное в далеком детстве «при чистоте хорошей не бывает вошей, тиф разносит вша — точка, и ша!»

— Ситуацию понял. Что предлагаете, Михаил Афанасьевич?

— Командиры и солдаты ни в грош не ставят авторитет всего сануправления, доктора Лося и тем более мой. Они спохватываются, только когда дело дошло до горячки! Считаю, что нужен приказ по армии за вашей подписью, и весьма срочно, уже отмечены первые случаи. Мы пока справляемся, изолируем, то есть содержим больных отдельно, но если начнется эпидемия, то есть повальное…

Остановил его, подняв ладонь:

— Я знаю, что такое эпидемия. А что с другой стороны фронта, известно?

Булгаков замялся, но потом выдал:

— До меня доходили сведения, что весьма неблагополучно.

Понятненько. У них ведь все то же самое — холод, скученность и вши, наверняка у белых эпидемия тифа. Да еще «испанка» по всему миру разгуляется, как бы нам всем в ящик не сыграть…

Приказ я написал краткий и доходчивый, обозначив вошь агентом контрреволюции, а бойцов, не следящих за своей чистотой или командиров, не умеющих организовать постой — пособниками кадетов. С подписями всех членов Революционного штаба телеграммы ушли во все концы с непременным требованием довести до каждого командира роты и зачитать на собраниях бойцов. Не знаю, удастся ли остановить эпидемию, но даже если уменьшить потери от нее, уже будет неплохо.

Голик и Задов специально навели справки через своих зафронтовых агентов — у белых и красных ситуация как бы не хуже. Эпидемия сперва жахнула по Таманской армии, от нее перескочила в Ставрополь, Астрахань и Царицын и дальше по Волге. Резко выросшая за лето Добровольческая армия тонула в проблемах с нехваткой продовольствия, фуража, обуви и теплой одежды. Неудивительно, что тиф выкашивал полки и дивизии.

Голова моя постепенно приходила в норму, военные дела тянули Вдовиченко и Белаш, милицию и общественный порядок — Савва и тот самый большевик Петр по фамилии Хвыля. На селе у Саввы все получалось замечательно, а вот в больших городах он не ориентировался — трудно человеку, выросшему в деревне, управляться в городе. Вот и подобрали ему напарника.

Заработал Культпросвет, все больше принимая на себя функции не только образовательные, но и политические — там преобладание анархистов особенно заметно. Вообще, у наших организаций и частей зачастую очень разные физиономии. В Юзовском корпусе, где воевало множество шахтеров, сильны коммунисты. В Екатеринославский влились бывшие гайдамаки, и за ним приходится смотреть в оба, как бы не выкинули фортель. Мариупольский корпус анархический, Харьковский — ни нашим, ни вашим, кавдивизия Миронова тоже, но работу Культпросвет там