Украина - Николай Дмитриевич Соболев

Будь там Харьковский корпус, ничего подобного не случилось бы, но он бьется с корниловцами. Значит, надо изыскать силы, чтобы большевики не откусили еще. И надо изыскать силы подкрепить отряд Юрко Нижняковского, стерегущий крымские перешейки. А откуда их брать? Как ни крути, получается Тришкин кафтан.

Надо разворачивать армию, а то у нас она полупартизанская до сих пор — многие самовольно ездят домой «на побывку», а потом не возвращаются. Объявлять мобилизацию стремно, резко упадет качество личного состава. Остается надеяться, что к нам сами потянутся шахтеры, которым нет жизни от кадетов, и харьковские, как только распробуют ЧеКу и реквизиции.

Хорошо бы туда агитаторов заслать, но это почти что на верную смерть — что красные, что белые шлепнут не задумываясь.

А еще нарастает проблема «Где взять денег». Хоть каких, потому как совсем безденежный обмен у нас пока не получается, а за продовольствие расплачиваться надо. Банки мы все подчистую экспроприировали, буржуазия контрибуции и добровольные (нет, серьезно, добровольные) выплатила, но война жрет все со страшной скоростью. Печатать свои? Ну да, «Гей, куме, не журыся, у Махна гроши завелыся! Хто не хоче гроши брати, тому гузно будем драты!» Банкноты с такими надпечатками весело и прикольно рассматривать лет через сто, а сейчас они быстро превратятся в рулонные керенки или гетманские фантики, с которыми только в сортир ходить. Нужно нечто вроде советского червонца, но до него еще три года ждать.

В который раз пожалел, что я не чаклун-характерник, как подначивал Лютый. Наколдовал бы людей, денег и снабжения, да жил припеваючи.

Мечты схлопнулись — под окном поднялся гвалт, я встал посмотреть, что там творится. Двое из охраны крепко держали за руки парня не то гимназического, не то студенческого вида, а он вырывался и требовал отпустить. Остальные сбегались на шум, скидывая с плеч винтовки.

— Эй, хлопцы, что стряслось? — крикнул я в низкую форточку.

— Контру спиймалы! — сверкнул щербатым ртом боец в серой папахе.

— С чего решили, что контра?

— До ликарни пролизты хотив, Батьку, и на кадета схожий!

Вот еще не хватало, чтобы бойцы личной сотни решали, кто контра, а кто нет, на то у нас контрразведка имеется.

— Ну-ка, давайте его сюда, разберусь!

«Сюда» врачи не пустили, пришлось спуститься в просторный вестибюль и найти скамейку в углу. Хлопцев я разогнал на посты, только двое остались в другом углу помещения, стеречь.

Парень снял шапку, поправил расхристанное в возне пальто и пригладил волосы, обнажив высоченный лоб. Несуразный, с большими ушами и крупным носом, угловатый, совсем мальчик еще, лет пятнадцать-шестнадцать, напуган, но держался твердо.

— Как зовут?

— Анатолий.

Из городских, значит, в селах такое имя редко попадается.

— О себе поподробнее расскажите.

Он зыркнул из-под бровей вразлет, но потихоньку начал:

— Родился в Тараще, жил в Киеве, там же закончил ремесленное и думал поступать в Университет…

Ага, насчет города не ошибся и почти точно угадал «гимназиста».

— … когда бои начались, мы из Киева уехали под Фастов, потом хотели вернутся, а там ЧеКа. Сосед говорил, как Свердлова и Лациса взорвали, никакого продыха нет, лютуют.

— Есть такое. А как здесь оказались?

Он посмотрел на меня, подумал и уточнил:

— Вы же Махно, да? Нестор Иванович?

— Махно, верно. Так как же здесь оказались?

— Я в Крым пробирался.

— Далековато.

— Зато там ЧеКи нет! — с вызовом ответил парень.

— У нас тоже нет. Хочешь — оставайся, мы тебе дело найдем. Что умеешь-то?

— Электротехник я. В ремесленном у нас кружок был, физический.

— Отлично! Нам телефонисты позарез нужны. Хочешь на фронте, хочешь в бронепоезде, а хочешь — на телефонной станции здесь, в Екатеринославе.

Он пожал плечами — какая разница, где.

— Фамилия и отчество какие? — я махнул хлопцам, попросил принести мне карандаш и бумагу.

— Александров, Анатолий Петрович.

Некоторое время я молча открывал и закрывал рот, пытаясь справиться с бушевавшей в груди бурей. То-то мне этот яйцеголовый мальчишка показался смутно знакомым… Президент Академии наук СССР Александров, физик-атомщик, трижды Герой соцтруда, не хрен собачий. Только я помнил его лысым как коленка от нахватанных по жизни рентгенов.

Кое-как написал ему направление на телефонную станцию — в реале-то он неплохо воевал пулеметчиком, мосты рвал и поезда под откос пускал, три Георгия у Врангеля заработал и чудом уцелел после эвакуации белых из Крыма, — но я же себе не прощу, если его угробят на фронте!

Ох меня накрыло после этой встречи, стоило только представить, сколько же вокруг будущих гениев! Ну успел я выдернуть из круговорота Гашека, Булгакова, Александрова, а остальные? Я же знал только тех, кто выжил и пробился!

Может, рядом со мной сейчас загибается от тифа человек, который мог бы стать прославленным авиаконструктором или химиком с мировым именем? Может, сейчас тащат к стенке будущего медика или выдающегося композитора? Может, ждут своей смерти в подвалах ЧеКи или контрразведки те, кого будет очень не хватать стране — инженеры, геологи, экономисты… Как хочется спасти всех от голода, войны, террора, эпидемий! Никогда не понимал безобразно расточительного отношения большевиков к людям — ведь в точности то же самое «бабы новых нарожают», что у «прогнившего царского режима», только хуже, с полным пренебрежением к интеллектуальному потенциалу страны

Прямые потери, насколько помнил — миллионов семь человек. Три от тифа, два в боях, два в эмиграции, и это, как я подозревал, еще самым скромным счетом. Еще ведь террор, демографические потери и прочее.

Ведь если хотя бы уполовинить потери, насколько сильнее будет страна к 1940-му году, сколько в ней будет образованных людей, инженеров, техников, ученых, как поднимется промышленность… Прямо зло берет на заложенную большевиками традицию. Ленин-то прямо говорил, что «Пролетарский лозунг должен быть: гражданская война». А товарищ Троцкий, скотина такая, вообще не стеснялся: «Советская власть — это организованная гражданская война». Вот потому-то я и различал советскую (т.е. большевицкую) власть и власть Советов, вот потому-то и гасил рвущуюся наружу злобу, не давал расстреливать всех подряд или ввести чрезвычайку.

Но как донести эти мысли до окружающих? Я же не могу быть везде и всюду, останавливать каждого Щуся и Попова…

Артему-то я вдалбливал концепцию народосбережения чуть ли не ежедневно, на что он возражал, что это абстрактный гуманизм, достоевщина и христианское всепрощенчество. Типа «несть ни эллина, ни иудея» — «несть ни пролетария, ни буржуя».

— Ты, товарищ Сергеев, не передергивай. Есть и пролетарии, и буржуи, а есть и образованная прослойка, которая суть пролетарии умственного труда.

— Да какие же они пролетарии, если как буржуи