Украина - Николай Дмитриевич Соболев

Результат не замедлил — ВЦИК бахнул обращение, в котором провозгласил политику того самого «красного террора», которая в моей реальности была объявлена в сентябре, после покушения на Ленина. Но четыре месяца тоже хлеб, уж не знаю, моими трудами или так само сложилось.

Союзники таки заняли Херсон и Николаев, но наша «херсонская флотилия» успела вывезти из города всех людей и запасы. Остался только отряд с полубезумным Поповым — уж не знаю, чем он там здоровье поправлял, но решение уйти в подполье в городе, где он нажил сотни врагов, принято явно не в здравом уме.

Вот это все я и рассказывал бойцам с дополнениями о работе Советов, профсоюзов и так далее. Ну да языком молоть — не мешки ворочать. В боях наступило некоторое затишье, я уже подумывал не ограничиваться одним Харьковским корпусом, а проехать дальше, в Юзовский и Мариупольский корпуса…

Шкуро прорвал фронт на стыке с РККА.

Его Кавказская казачья дивизия отбросила правофланговые части 8-й армии, которую чуть ли не превосходила численностью, и двинулась к Осколу. Главные силы устремились на Изюм, прикрывшись слева Северским Донцом, а справа — наступавшим на Купянск полком.

Наши части под удар не попали, но заволновались, начались панические разговоры — дескать, что мы делаем так далеко от дома?

Помрачневший Калашников, лишенный подпорки в виде Белаша (Виктор с началом затишья вернулся в Екатеринослав, руководить общим штабом), метался по частям и уговаривал. К вечеру он, с черным обветренным лицом потребовал бросить в бой дивизию Миронова, и Вдовиченко с Белашом согласились.

— Только, Батько, — просил Калашников, — и ты уж с нами, а то дрогнут бойцы!

Дундич, принявший Кропоткинский полк, весело улыбался, предвкушая славную драку:

— Да имали едну или две батарие, кадетам кранты!

Белочуб сдернул одну, вся наша сила устремилась под Изюм, встречать дорогих гостей.

Холодно, стылая поземка секла ноги коням. Лошади беспокойно переступали, косили глазами и позвякивали сбруей.

Миронов и Дундич строили эскадроны, два бронеавтомобиля оставили за спиной, как резерв — завязнут на поле. Мимо грохотали по мерзлой земле пулеметные тачанки, запел кавалерийский горн. Я привстал в повозке, опираясь на пулемет, передернулся — холодку от волнения теплая бекеша с овчинным подбоем не помеха. Лица окружающих хмурились и каменели.

Миронов выхватил шашку, напоказ рубанул крест-накрест со свистом, поиграл ею, потом шлепнул плашмя по крупу лошади и помчался вдоль строя конников.

К тачанке подъехал с горящими глазами Лютый, подбоченясь в седле и ведя в поводу оседланного коня.

Моего.

Чертовски не хотелось скакать в бой верхом, на тачанке с пулеметом как-то надежнее, но деваться некуда. Если не встать в строй вместе с казаками, то страшного-то ничего не случится, вот только я навсегда останусь «испугавшимся Махно».

— Хвылюешся, Батьку?

Да как тут не волноваться. Я и без того изо всех сил держал суровое выражение на физиономии, чтобы никто не догадался, как меня потряхивает.

— Я теж, — вздохнул Сидор и тут же снова повеселел. — Все буде добре, я поруч.

Призывно взревел горн, я чуть не вздрогнул.

Вдали защелкали первые выстрелы, в снежной дымке показалась нечто огромное, надвигавшееся на нас.

Тело мелко затрясло, скорее нутром, чем разумом я почуял, что началось.

— Махновцы! — прокричал, обернувшись к конникам и вздымая над головой шашку Дундич. — Наш час! Смерт кадетима!

Он кричал, выплясывая на жеребце, но я уже не слышал — артиллерия ударила встречь осколочными, загрохотали первые пулеметы. С обоих флангов, широко раскидывая крылья, двинулись мироновцы, набирая ход и заставляя землю гудеть от конского топота.

Мы мчались, рот мой разрывался от безумного крика, я видел только летящую нам навстречу лаву и не видел, как эскадроны Миронова проскочили слева и справа за спину шкуровцам.

Когда до столкновения оставалось не больше сотни метров, люйсисты перекинули пулеметы на грудь и ударили длинными очередями. Казаки как в стену ударились — покатились кубарем лошади, все потонуло в яростных криках и воплях, кропоткинцы врубились в лаву. Лязгали клинки, крутились кони, лихорадочно трещали пулеметы. Мы не видели, но фланги Миронова стремительно ударили вбок коннице Шкуро и злая рубка сплеча и наотмашь закипела по всему фронту.

В круговерти наскакивали, сшибали, рубили, топтали, гнали! Страшно кричали раненые люди и кони, мимо то и дело проскакивали неясно чьи фигуры — один пригнулся к луке, второй настигал, занеся шашку. Конь Лютого взвизгнул и схватил зубами за ухо казачьего коня, тот дернулся, седок покачнулся, и Сидор полоснул его клинком.

Я крутился в общей свалке, отмахивался шашкой и палил из пистолета, а голове стучала одна мысль «Твою мать! Что я тут делаю???», но крики «Батько с нами!» заставляли сжимать зубы и драться, драться, драться! Сколько прошло времени — не знаю, может, час, а может всего пять минут. Рядом стрелял, рубил, уклонялся и прикрывал меня Лютый.

Справа раздалось победное «Ура!», шкуровцы заворачивали коней, не чая сломить зажимавшую их силу, а только удрать, удрать побыстрее! Полк за полком откатывался к спасительному берегу Оскола, но туда вовремя подлетели тачанки и открыли плотный огонь. Подоспевшие люйсисты добавили жару и на смешавшихся в беспорядочную кучу белоказаков навалились свежие эскадроны Миронова.

Разгром! Полный!

По широкому полю по ровному неслись преследовать врага наши конники, а я малость очухался и натянул повод. В голове звенело, картинка дрожала и я опустил глаза. Темляк запутался и пережал кисть, но распутать его не давал тяжеленный, будто из свинца, клинок. Руки и бекеша сплошь в крови брызгами и пятнами, пистолет разряжен до железки.

Кое-как размотав темляк, я вытер лезвие о рукав и долго пытался воткнуть шашку в ножны.

Подъехала штабная тачанка, от кожуха пулемета поднимался парок. Вернулся Лютый, насобиравший целый пучок шашек и винтовок с убитых, сгрузил в тачанку и оглядел меня. Встревоженно проверил рассеченный рукав, заставил поднять руки, потянуться:

— Ну, болыть десь?

— Не, вроде нигде, — выдохнул я и упал с коня.