Гимны - Клод Опусов Старший
Середину песни я слышал уже обрывками. Послушаю, пели они, что скажет во мне Бог: Он скажет мир Своему народу, чтобы слава поселилась в нашей земле. Милость и истина встретились, правда и мир поцеловались; истина взошла из земли, правда заглянула с неба. Истиной в нашем доме звали то, что лежало в сгибе наперсника. Явление и Истина ушли с Ковчегом в ночь, когда его вынесли, и на Иисусе в то утро сгиб лежал плоско. Певцы пели, что истина взошла из земли. Откуда она взошла, я не толкую. Пишу, как пели. Последнюю строку — правда пойдёт перед Ним и поставит Его шаги на дорогу — я разобрал, когда хвост каравана уже уходил в пыль.
Старик рядом не пел. Губы у него не шевелились, смотрел он на дорогу. Слышал ли он песнь, не знаю: ему было восемьдесят, а ветер шёл от нас к ним. В тот день воска при мне не было: мы пришли провожать, а не записывать. Песнь я собрал по обрывкам, а целиком услышал у Дома, через сорок два года. Я не взошёл тогда; об этом я уже написал и не прибавлю.
Ещё одну песнь певцы у ступеней относят к тем же неделям, когда у канала вязали корзины в дорогу. Перед ней говорят: на конец; песнь под струны Давиду; песнь Иеремии и Иезекииля, из слова переселения, когда собирались выходить. Два имени стоят над ней, и я кладу их, как стоят: имена, и больше ничего. Переселением певцы зовут годы у чужой реки. У канала этой песни я не слышал, хотя в те недели бывал у воды каждый день. Может быть, её пели в другом квартале; может быть, я не слушал: я не собирался. Начинается она с того, что Богу подобает песнь на Сионе и обет Ему отдадут в Иерусалиме. Дальше — земля, которую напоили: река Божия полна вод, борозды пьют, пустыня одета травой, холмы опоясаны радостью, долины полны пшеницы, и всё это кричит и поёт. «Благословишь венец года Твоей благости», — поют певцы. Венец года — его исход, а год у нас поворачивается осенью, когда собрано всё; у халдеев — весной, в Нисан, когда Мардука вывозят из его дома. В Вавилоне такую строку пели бы не в свой срок.
Дальше — чего я не видел. Правило у меня то же, что у отцов, с одним моим словом: чего не видел — в чьей руке нашёл. Здесь я нашёл не в руке, а в устах: у Иоакима, сына Иисуса, — он рассказывал мне об этом вечерами в покое с книгами Дома, пока был жив, — и у старых певцов, что пришли с первым караваном мальчиками и поют у ступеней до сих пор.
В седьмой месяц, в первую осень, жертвенник поставили на старой черте, и Иисус клал на него камни своими руками; об этом он пишет сам. Огонь, горевший у отцов, дали когда-то из колесницы, на восьмой день у горы; этот зажгли руками, и Иисус записал: против нас. Дома не было — были зола, скала и жертвенник по колено. Иоаким рассказывал, что в то утро, когда на камни легло первое всесожжение, певцы сказали перед песнью: на конец; песнь под струны; о восстании. Пели о том, что Бог обратил море в сушу и реку перешли пешком; что Он испытал нас и пропустил через плавку, как пропускают серебро; завёл в силок, положил тесноту нам на спину и посадил чужих людей нам на головы. «Прошли мы через огонь и воду», пели они, — и Ты вывел нас на простор. Огонь, говорят старые певцы, — это ночь пожара, вода — чужая река; это их слово, не моё. Дальше в песни: приду в Твой Дом со всесожжениями и отдам обеты, которые сказали мои губы в тесноте. Входить было некуда, кроме двора без стен; пели, стоя на месте Дома. На словах о всесожжениях голос смолкал, и говорили одни струны.
Серебро я вешал всю жизнь. После плавки оно весит меньше, чем до неё: уходит то, что было в нём чужим. Певцы поют о плавке, о весе не поют.
Слово «восстание» стоит в надписании, и к чему оно, Иоаким не знал: к людям, к Дому или к огню. Я его не толкую. Рядом кладу таблички Нижнего мира, что принёс из Ура дом Фарры. Нижний мир в них — дом Нергала, и оттуда, по этим табличкам, вернули одну Инанну, пищей жизни и водой жизни. Больше о возвращении снизу там нет ничего. Песнь — у певцов, таблички — на полке; между ними я ничего не пишу.
Весной сжали первую жатву. Иоаким помнил её по снопу. Ячмень сеяли наспех, в первую осень, между шалашами и дождями, и колос вышел лёгкий; первый сноп принесли к жертвеннику, и после всесожжения священники вышли к народу и подняли руки ладонями к нему, как поднимал их Аарон, — три строки, ни слова больше. Певцы ответили песнью и перед ней сказали: на конец; в хвалах; песнь под струны. Боже, ущедри нас и благослови нас. «Да явит Он нам лицо Своё». Лицом в трёх строках Аарона книги Господина Командования зовут свет колесницы в облаке над Шатром: просветить лицо — значит светить над станом. Света над вторым жертвенником не было. Три строки сказали и без него, и певцы ответили и без него: пусть исповедуются Тебе народы, все народы; земля принесла свой плод. Слово «явить» в нашем доме — слово сгиба.
Последнюю песнь этой таблички певцы у ступеней зовут песнью выкупленных. Перед ней левиты кричат: Хвалите Господа, — и начинают её тем припевом, что поют каждое утро. Пусть скажут выкупленные, поётся дальше, те, кого Он выкупил из руки врага и собрал из земель — с восхода и заката, с севера и от моря. Случая певцы не называют. Бед в ней