Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

к руслу. Впереди него шёл оруженосец. Звали его Голиаф, родом он был из Гефа. Геф — последний город, где ещё живёт кровь Стражей: тех двухсот, что когда-то бросили службу в небе и сошли на Ермон за дочерьми человеческими. Сказочных исполинов, о каких говорят старые связки, там давно нет: за столько поколений кровь разошлась, и выходит теперь из неё вот что — человек ростом в четыре локтя и пядь, на голову выше высокого. Мерить его в рост было неверно. Отец выучил меня считать людей головами и рядами; этого надо было мерить в вес.

На голове у него был шлем, на теле — панцирь из мелких колец, сплетённых, как сеть, на ногах медные поножи, а медный щит висел за спиной, между плеч, и рук ему не занимал. Древко копья было толщиной с ткацкий навой. Сколько всё это весило, я знаю не на глаз: доспех потом снесли в шатёр Давида, и там, когда его уже провели через огонь и воду, как велит устав о взятом в бою, я взвесил его сам на обозных весах. Панцирь, медь и железо вместе, потянул пять тысяч сиклей — столько весит худой человек; он носил на себе второго человека и стоял прямо. Наконечник копья — шестьсот сиклей одного железа; я держал его на руках, как держат ягнёнка. Медь у иноплеменников с медного острова, железо — от своих кузнецов. У нас кузнеца нет, и по моему счёту в одном этом наконечнике было больше железа, чем во всех серпах и топорах дома Аминадава, где я вырос.

Он встал у русла и закричал вверх, к нашему строю. Лощина там гулкая, и слышно было на обоих склонах. Он спрашивал, зачем мы вышли строиться, — он иноплеменник, мы Сауловы евреи, и незачем выходить всем: пусть выберут одного и пусть тот сойдёт к нему. Одолеет тот — они будут нашими рабами; одолеет он — мы будем служить им. Сегодня, кричал он, я позорю строй Израиля; дайте мне человека, и будем биться вдвоём. Я слушал это как сын счетовода: он предлагал взвесить весь Израиль против одного себя, и гирей в этой сделке был он сам.

Саул это слышал, и весь Израиль слышал, и страх прошёл по склону, как проходит по полю тень от облака. Никто не побежал. Люди сели — там, где стояли, в строю, — положили руки на колени и смотрели не на него, а себе под ноги. У нас был один человек, который ростом годился ему в противники, — царь, выше всех в Израиле на голову. Царь стоял у своего шатра и ни с кем не говорил. Я ждал, кого считать, если кто-нибудь выйдет. Не вышел никто. Я тоже сидел, и палка лежала у меня на коленях.

Здесь в связке гладкое место в три ладони. Там стояла табличка о том, как Давид оказался в тот день в долине и как дошло до того, что он заговорил с царём. Я её писал и знаю, о чём она, но восстанавливать её не стану. Правило своей руки скажу здесь полностью, один раз: я не буду писать по памяти чужих людей то, что было написано при свидетелях. Тогда мне рассказывали, пока помнили, и слушали, как я читаю им записанное; теперь мне расскажут, как запомнили свой рассказ, а это уже другая вещь.

Уцелевшая табличка начинается уже в царском шатре, так, будто Давид стоял перед Саулом с самого начала. Что говорилось внутри, я знаю от отрока, который держал полог; Давид потом, при мне, не поправил в его рассказе ни слова.

Давид сказал царю, чтобы ни у кого не падало сердце из-за этого человека: он пойдёт и будет с ним биться. Саул ответил, что ему не справиться: он мальчик, а тот воюет с юности. Тогда Давид заговорил не о войне, а о стаде. Когда зверь, лев ли, медведица ли, уносит ягнёнка, пастух идёт следом и вынимает ягнёнка у него из пасти; а если зверь повернётся к нему — берёт зверя за горло. Так он делал у отца, и этот, сказал он, будет у него одним из зверей. Господь, который вынимал его самого из лап, вынет и теперь. Отрок говорил, что рассказывал он спокойно, как рассказывают про работу, и руки держал опущенными.

Про медведицу я потом спросил Иессея. Старик повёл меня в дом и показал овечью шкуру с рваным краем: овца, отнятая у медведицы, дожила у них до старости, и шкуру её не продали, чтобы было что показать.

Саул отпустил его коротко: иди, и Господь с тобой.

Потом его одевали, и это я видел сам: полог подняли, и всё делалось у входа, на глазах у стана. Саул надел на него свой плащ, на голову — медный шлем и опоясал его своим мечом поверх плаща. Давид прошёл вдоль шатра раз и другой — и уже устал. Сказал, что не может в этом идти: не пробовал. С него сняли. Я видел пастуха в царской меди, и это было недолго.

Посох он взял свой, пастуший, тёмный от ладони; суму — через плечо, ту, в которую пастух по дороге собирает всё, что пригодится; пращу — в руку. С нашего склона он спустился к руслу и сел на корточки у сухого края. Оба стана смотрели, как он перебирает гальку. Он брал камень, взвешивал на ладони и клал назад или в суму; брал круглые, без острых краёв, тяжёлые для своей величины. Он тоже мерил в вес. Взял пять. Я сосчитал их за него: сам он, по-моему, не считал. Потом встал и пошёл через лощину — не быстро и не медленно, как идут к разбредшемуся стаду.

Голиаф ждал его на своём краю лощины, сидя на камне, с копьём поперёк колен. Он просил человека, а ему дали отрока — рыжего, с глазами, на которые заглядываются, — и он счёл, что его обсчитали. Он крикнул: разве я пёс, что на меня идут с палкой и камнями? Давид ответил: хуже пса. Ответ грубый, пастуший; Давид потом не любил, когда ему его напоминали, а я пишу его, потому что он был. Иноплеменник проклинал его своими богами, по именам, и через лощину я разобрал только одно — Дагон, тот, чей образ в Азоте лёг лицом перед Ковчегом. Потом он звал Давида подойти и обещал отдать его птицам и зверям.

Давид крикнул в ответ, и это слышали оба